Койка хозяйки, бывшей хозяйки, стояла у стены, санитарка подвела её к ней. Старуха лежала, покрыв глаза веками, и тяжело дышала. Поля с каким-то странным для себя безразличием отметила, что хозяйка лежит прямо на матрасе с желтоватыми разводами, прикрытая рваной простынёй. Мухи спокойно ползали по её маскообразному лицу.
Поля присела на видавшую виды табуретку, а вновь подошедшая санитарка схватила хозяйку за плечо. Та открыла веки и неузнавающе посмотрела на Полю. Девушка наклонилась и прямо в ухо старухе прокричала, ей казалось, что в комнате царит какой-то вселенский гул, вавилонское языкосмешение.
– Это я, Полина!
Старая женщина смотрела непонимающе.
– Это я, Полина! Ваша жиличка! Я у вас угол снимала.
Старуха в ответ что-то пролопотала, девушка заметила, что во рту у той нет зубных протезов…
– Давайте я вас покормлю, – предложила она и почувствовала, как к горлу подступила тошнота. На минуту, задержав дыхание, она с новой силой втянула в себя зловоние, и ноздри вдохнули запах рвоты. Обернувшись, увидала, что одну из старух вывернуло, санитарка, равнодушно поругиваясь, размазывала по немытому линолеуму остатки непереваренной пищи.
Хозяйка же снова сомкнула веки, наверняка она подустала от вынужденного общения.
Налысо стриженная больная резиновой мухобойкой убила сразу десятки мух. Наблюдавшая за ней Поля вспомнила храброго портняжку из сказки братьев Гримм, что читала ей в детстве бабушка Уля. Душа заныла….
Глядя на застывшее лицо хозяйки, Полина поднялась и громко попрощалась. Но так и не узнала никогда, услышала ли её та.
Подскочившая санитарка схватила с табуретки оставленный для хозяйки большой бумажный кулёк полный всякой снеди.
Санитарка шла рядом с почти бегущей Полей и всё говорила:
– Это ж оглоеды! Сразу ж всё сожрут, а я «вашу» позже покормлю.
Она поспешно поблагодарила за смятый рубль, всунутый ей в карман, красной от неловкости, Полей.
Девушка бежала по аллее с нелепой в этом адовом пространстве наглядной агитацией. Санитарка еле поспевала за нею и всё говорила о хозяйке, что та не живёт и не умирает, и что с эдакими больными ужас, да и только. Чтоб померли – так для таких, как и для ведьм, крышу разобрать надо, чтоб душа смогла тело покинуть…
Полю не умиляли сейчас здешние красоты, она только мельком глянула на большое кладбище, где упокоились бывшие обитатели дома престарелых. «Они же ведь тоже на “углу” жили», – только пронеслось в ней.
Домой, как оказалось, она приехала вовремя. Бабушка Уля умирала. Старушка ничего не писала внучке, чтоб не волновать её, чтобы, как сама говорила: «не срывать попусту с места».
– Бабушка, ты не умрёшь, я выхожу тебя, – плакала Поля.
– Полюшка, голубица моя, слушай, что я тебе сейчас расскажу…
– Бабушка, не нужно говорить, тебе трудно, – приказывала девушка.
– Нет, я должна сказать, должна перед тобою повиниться, покаяться… В этом году будет пятидесятилетие Октябрьской революции. У нас в городке и церкви-то нет. Так я тебе вместо батюшки скажу. Всё, что таила всю твою жизнь.
– Бабушка не надо, пожалей и себя и меня.
– Знай, не любила я твою мать, Ирину покойную. Думала, что она единственного сына у меня отняла. И своими детьми пытается от меня, от нелюбви моей прикрыться. Вот тобою поначалу. А тут ещё снова рожать надумала. Конечно, я ей и слова не сказала, чтоб хотя бы от второго ребёнка избавилась. Да всем своим видом, всем своим поведением, я ей словно кричала: «Избавься, избавься, избавься…» Она и пошла к какой-то бабке, сделала аборт. Случилось заражение крови, попала она в больницу. Врач нам с сыном сказал, чтоб попрощаться зашли. Сын пошёл первый, потом вышел, закрыв лицо ладонями, вошла я.
Она лежала, вроде как в забытьи. Я над нею наклонилась. Она ж мне вместо того, чтоб сказать – «уходи» или проклинать, зашептала:
– Ульяна Григорьевна, вы хоть мою Полечку не сгубите. Она ж вам родной внучкой приходится. Христа ради прошу вас… – не договорила бедная, дух стала испускать…
Боже, как пришла я домой, и сама не знаю. А тут ты ко мне, записанная да зарёванная бежишь (ты у соседки была). Я тебя на руки взяла, плачу, а соседка и говорит: «Ох, Полечка, сиротинушка ты наша!» А я ей в ответ: «Хоть и умерла у неё мать, да я ей матерью буду!».
Да и сына, Коленьку через полтора года схоронила. Не смог он видно без Ирины своей жить. Да и то сказать, они ж у меня, словно «угол» снимали, на «углу» жили. Прости меня Полинка, прости за всё…
– Бабушка! – кричала девушка, ощущая, как покидают бабушку силы. Наверное, то и были – «жизненные силы».
– Бабушка, я тебя прощаю, прощаю, люблю… Только не уходи, ты же мне мама, ма-ма, мамочка! – повторяла она своё, «заветное», слово умиравшей.
Остальные студенческие годы прожила Полина в общежитии. Но вот окончила институт и вернулась учительствовать в свой, ничем не примечательный городок. И работать пошла в школу, что сама окончила и где мама-бабушка проработала. Да и когда на пенсию уйти захотела, то не отпустили, упросили, в стране в очередной раз не хватало учителей.
