Полин голос срывался, в нём стал уже преобладать плач, пока в концовке рассказа герой, преображенный, не стал думать: «Прошлое… связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекающих одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного его конца, как дрогнул другой… ему было только двадцать два года, – девушка вспомнила, что ей ещё меньше, только девятнадцать, – и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».
Окрылённая предстоящей, будущей, полной тоже «высоким смыслом» жизнью, Поля захлопнула книжку. И радостно, победительно глянула на Евдокию Кирилловну, хозяйку. Та, сидя на стуле со спинкой, тихо спала.
Пообвыклась на своём «углу» Поленька. Научилась понимать истинные причины хозяйской грубости, раздражения и даже самодурства… И прощала старухе многое. Правда, иногда не выдерживала и беззвучно плакала. Тогда же казалось, что всё, больше невмоготу, что не выдержать ей издевательств… да и смирялась, находя оправдание поступкам той. А старуху иногда озлобляла Полина кротость. И она принималась дурить вовсю, сама себя распаляя и растравляя…
Один из подобных приступов ярости закончился непредвиденно – хозяйку парализовало.
Вызванная Полей «неотложка» свезла её в больницу.
Девушка проведывала больную ежедневно. Поля жалела её, словно близкого человека, сильно, как наверное жалела бы бабушку…
Старуха, к которой через двое суток вернулась речь, (для медперсонала Поля «переводила» её неразборчивое бормотанье), почувствовала Полино отношение к себе. Изумлённая взирала она на свою молоденькую жиличку, точно впервые увидала её!
Поля вовсе и не брезговала уходом за «своей» больной. Также помогала она и остальным женщинам-пациенткам этой, достаточно многочисленной, палаты. Они, пожилые, беспомощные в сразившей их болезни, напоминали добрых старушек из сказок. И все вместе чем-то были схожи с бабушкой Улей. «Наверное, потому что старые», – решила Полина.
После лечения от инсульта средней тяжести, хозяйку выписали, и Поле приходилось ухаживать за ней дома.
К себе же домой, на каникулы она решила не ехать, на кого ж было хозяйку оставить. Бабушка Уля, как и всегда, одобрила внучку, как ни соскучилась по ней сама.
Летом из Кемерова приехала к хозяйке племянница, сама уж немолодая женщина. Стала оформлять она какие-то бумаги, нотариусов-юристов приглашать… С Полей поначалу хозяйская племянница какой-то ласковой даже была. Всё благодарила смущавшуюся девушку за хорошее отношение к своей тёте, за оказанное внимание. Однако постепенно голос племянницы звучал всё суше и почему-то с какими-то замелькавшими осуждающими нотками…
Наконец однажды вечером она высказалась прямо:
– Полина, вы взрослая девушка, студентка ВУЗа. Я надеюсь, – важно откашлялась она, – вы поймёте меня правильно. Тётя – глубокий инвалид, обеспечить уход которой могут только в доме для инвалидов.
Она замолчала, а Поля внимательно вслушивалась в напряжённую тишину. И племянница продолжила:
– Теперь здесь прописана я, и потому вам придётся уйти. У вас сейчас, кстати, каникулы и почему бы вам ни съёздить к собственной бабушке. По-моему, вы здесь и так чересчур загостились. Отныне вы здесь не прописаны. Вам всё ясно?!
– Да, – ответила Поля и растерянно посмотрела на мычавшую что-то своё хозяйку.
Она увидала заблестевшие капельки в уголках старушечьих глаз, и потому смогла подавить собственные рыданья прорывавшиеся к самому горлу.
На следующее утро старуху отвезли, а Поля съехала с «угла». Перед отъездом на каникулы поехала Поля к хозяйке, попрощаться.
Вышла на автобусной остановке под названием, почти как из детской книжки – «Хорошево». И ахнула, с обрыва открывался вид: беленькие домики, словно игрушечные, в вишнёвых садах стояли у блестящего извива реки, на другом берегу ярко-зелёные, тоже будто бы ненастоящие, были заливные луга.
«Райское местечко!» засмеялась Поля и весело зашагала в гору, к также, особенно белым на солнце, строениям бывшего женского монастыря. Там и размещался дом инвалидов и престарелых.
Во внутреннем дворе пошла она по асфальтированной аллее, с двух сторон красовались стенды наглядной агитации (о выплавке стали, чугуна, сборе озимых и яровых культур, надоям молока, сбору яиц в этой и других пятилетках, и даже в сравнении с 1913 годом). Всё было, как и всегда, в любом государственном учреждении.
Вот только внутри…
Именно там охватил девушку ужас, вроде как оказалась она в каком-то про́клятом месте. А помыслить о бегстве стало невозможно, ноги были пудовыми! Медленно, будто ноги были в кандалах, передвигалась она по коридору, от открытых дверей одной комнаты, до открытых другой… Добрела до нужной и вошла.
Мухи, мириады мух кружились вокруг. Будто бы со всего мира слетелись сюда. Они садились Поле и на лицо, и на открытые руки и ноги. А отмахиваться от них у неё и сил не было.
