Поскальзываясь, она побежала к телефону-автомату в будке. Здесь в стеклянном, обозримом с трёх сторон сооружении, с запахами мочи и дешёвого табака, с полом, мокрым от талого снега, лихорадочно, неслушающимися пальцами листала она страницы книжки…
Она была не одна! Были ещё такие же «бывшие» женщины, с поражёнными раком телами, такие же «никто», у которых отняли, вынули стержень их сущности, чтобы обречь на столько-то лет или столько-то месяцев жизни. Бесполые бродили они среди людей неприкаянными, натыкаясь в своей маяте на удивлённые или недоумевающие лица посторонних или на заранее приготовленные выраженья лиц у родственников. Они, «бывшие», не знали, что нужно им искать друг друга и жить рядом, вместе, не боясь чуждости и не думая о прошлом. Они ведь стали «никто» и им надо держаться один другого.
Наконец негнущимися пальцами она набрала номер одной из больных, та проходила химиотерапию, ещё тогда, когда Надежде Николаевне делали первую операцию.
– Анну Сергеевну пригласите, пожалуйста, – произнесла она, впервые не стесняясь своего, «никакого», то ли женского, то ли мужского голоса.
Девичий голосок, ответивший на том конце провода, замолк. Но через паузу, показавшуюся Надежде Николаевне вечной, сказал: «Она, знаете ли, скончалась около месяца назад». И уже деловито-быстро спросила: «А кто её спрашивает?»
Надежда Николаевна вышла из будки, так и не повесив трубку на рычаг.
«Куда пойти человеку?» – вопрошал Мармеладов.
И кто ещё?
И кто ещё?
Да мало ли их было и есть?!
У них, у тех, кто «никто» есть «своя» дорога. И Надежде Николаевне было ведомо, куда ведёт она…
У Полины Николаевны был любимый запах. Запах рыбьего жира, которым когда-то поила её бабушка Уля. Столовая ложка, наполненная до краёв светло-жёлтой жидкостью, заедалась солёным огурцом или квашеной капустой. Бабушка при этом всегда приговаривала: «Будет моя Полюшка, внученька моя, здоровенькой, всех здоровей!» У девочки и связались между собою поразительное вкусовое смешение с осознанием какого-то, видимо хорошего, слова «здоровье». Скорее всего, она понимала «здоровье» как противоположность лихорадочным скачкам температуры, ознобу или обильному потению…
Хоть бабушка Уля о том не любила ни вспоминать, ни говорить, но как-то и откуда-то Поля знала, что покойный отец её, сын Ульяны Григорьевны не хотел пить рыбий жир, потому и помер от туберкулёза, когда дочери было совсем немного годов. Про свою мать Поля не спрашивала у бабушки никогда, знала, что бабушка не любит говорить об этом, вся, словно струна, напряжённой становится. От соседей, подростком, проведала, что мать умерла от последствий нелегального аборта.
Жили они с бабушкой в городке областного подчинения, хоть и в небольшой, но изолированной двухкомнатной квартире.
Бабушка преподавала математику в школе и всегда возилась с тетрадками, проверяя то контрольные и самостоятельные, а то просто классные или домашние работы учеников.
Кроме того, бабушка со многими своими учениками занималась дополнительно и в школе, и дома. Да и летом репетиторствовала, помогая выпускникам готовиться к поступлению в ВУЗы в городах и столицах. Денег бабушка не брала, сама говорила: «У кого ж они есть-то, деньги те». Родители учащихся несли ей, как смеялась бабушка – «натур-продукты». Своего хозяйства у бабушки с внучкой не было. Да и денег в доме, кроме «текущих», сроду не водилось, но еды всегда было достаточно. Бабушка и учеников своих часто подкармливала.
В школе у Ульяны Григорьевны всегда неприятности (особенно, когда разные комиссии наезжали), потому что не имелось у неё «высшего» образования, а только оконченный до войны двухгодичный учительский институт.
Поля родилась после войны. Да трёх лет осталась круглой сиротой. Бабушке и приходилось заменять ей обоих родителей. Поэтому Ульяне Григорьевне было не только не до учёбы, даже и в заочном пединституте, но и не до курсов «повышения квалификации».
Окончив школу, засобиралась Поля в областной центр в пединститут поступать. Бабушка Уля радовалась внучкиному выбору. Смущалась только, вдруг Поле общежития не дадут, что делать-то, денег у них не было за комнату платить.
– Бабушка, не беспокойся, я сниму «угол», это недорого, а стипендии ещё и на пропитание хватит, – заверила девушка.
– Полюшка, на каком таком «углу»? В голову не возьму о чём ты?
– Эх, бабушка! Не жила ты в большом городе. Это, когда ты с хозяйкой в одной комнате живёшь. Понимаешь, у неё «угол» снимают.
Не понимала Ульяна Григорьевна, о чём толкует внучка. Всю ночь она так и проворочалась, проёрзала, переворачиваясь с боку на бок, то ругая себя, что жизнь прожила, а денег, хоть немножко, да скопить не смогла, а то вспоминала покойных сына с невесткой, ощущая какое-то неприятно-смутное чувство перед ними.
