– Я жду, и жду уже долго, с начала 30-х годов, когда немцы очнутся, когда они вернутся к самим себе, к своей, к нашей Германии… – тихо, почти шёпотом проговаривал он.
– Да любимый, да, мы будем ждать вместе, я тоже, до тридцать третьего была уверена в своей немецкости. А немцы вернутся, обязательно вернутся… – гладила и целовала она его густые пряди.
«Если б только Бог дал нам, и в самом деле, дожить до этого, – думала она, подавляя в себе какое-то недоброе предчувствие, – если мы будем вместе, беды не случится. Лишь бы вместе, а там и ничего не страшно…»
Из-за Даниэля Варшера ушла Юлия из дому, разорвав спасительный брак, оставив даже малолетнюю дочь… Муж пытался было, взывать к её трезвомыслию, убеждал не делать этих гибельных для неё шагов. Но всё было тщетно, Юлия как обезумела, она словно бы ничего не видела и не слышала, и даже предстоящая разлука с малюткой Энхен хоть и вызывала в ней бурные рыдания, но и только. Жалевший её муж отдал ей её приданое, фамильные драгоценности, чтоб было хоть на что первое время перебиться. Юлия плакала, принимая их. И опять ей вспоминалась любимая русская литература, и чудилось, что она будто бы Анна Каренина, и она благодарила благородного мужа, отпускавшего её, и содрогалась в жутком то ли предчувствовании, то ли предвиденности того, что предстоит.
А в поезде, уносящем её в Прагу, в незнакомый мир, где ждал любимый, настигли и не отпускали, будто страшно пророчествовали, строки тоже русского поэта, когда-то она сделала себе подстрочник этого стихотворения:
В Чехословакии, маленькой приветливой стране, Даниэль с Юлией думали найти постоянное прибежище и жить годами. Они сняли крохотную дешёвую квартиру в мансарде Старого города. Вечерами любовались видом Старого Града, подчас забывая и то, в какие времена живут, и то, кто они сами… Да сами казались они себе детьми, приехавшими на летние каникулы в весёлую страну, где прохаживались на сказочных старинных улочках, где в погребках наливали пенистое пиво, и где часто слышалась любимая немецкая речь…
– Знаешь, иногда мне кажется, что мы т а м и ничего страшного не случилось, – говорила Юлия. И молчавший Даниэль, казалось, был с ней согласен.
Прагу Юлия полюбила, думая о ней, как о родном, тёплом доме, который наконец они, странники и изгои, обрели. К тому ж здесь она всегда могла созерцать лицо любимого вблизи, а оно было всем на свете, самим-самим белым светом, и другого ей и не надо было…
Но внезапно, идиллия закончилась. Третий Рейх настиг их и здесь. Мюнхенский сговор, оккупация Судет, расчленение Чехословакии, странно и страшно зазвучавшие сочетания: «Протекторат Богемии и Моравии»…
«Нет, нет, нет, – плакала Юлия, и не дивилась немилосердности судьбы, потому что вспомнила, что тысячелетия заповедано таким как они, быть вечными странниками – «Пусть будут чресла ваши препоясаны, обувь ваша на ногах ваших, и посохи в руках ваших».
– Даниэль, что нам снова нужно бежать?
Он молчал. И снова тишина соединила их.
На этот раз путь лежал во Францию, страну, гарантировавшую существование маленькой Чехословакии, страну-предательницу.
Юлия стала истово молиться, и не только в соборе Парижской Богоматери, но и в протестантских храмах, и в синагогах. Она молилась Ему, чтобы помиловал их с Даниэлем, чтоб простил им их грех, если, конечно, их любовь была греховной; молилась, чтобы Господь был милостив к благородному Армину и их маленькой Анне; чтобы спас фатерланд, Европу, евреев от нацистов. Аполитичность «чехословацкого» периода сменилась лихорадочным ожиданием выхода «последних новостей». Только теперь она стала осознавать масштабность трагедии, уже не только трагедию немецкого еврейства.
В Париже Даниэль начал, почти регулярно, куда-то исчезать, и не на день-два, а на недели. Она только и жила мучительным ожиданием его прихода. Он ничего ей не рассказывал, да она его и не расспрашивала, догадывалась только, что это опасно, потому что напрямую связано с их родиной. Просто жила мгновениями с ним и длящимися, будто растянутыми в вечности, днями без него. В эти дни она думала о своей прошлой жизни, о родственниках, она знала, как они там были ущемлены, да просто лишены всяких прав, и это с самого тридцать третьего года, ведь «нюрнбергские законы» тридцать пятого только юридически оформили вопиющее бесправие. О своей семье – дочке и муже – она вспоминала, но сами воспоминания были какие-то блеклые, словно это было не только давно, но и не с нею, с Юлией, и вроде как бы та малышка и дочерью ей не приходилась. Он, Даниэль словно бы поглотил её, она полностью растворилась в нём, и страсть к нему стала основой её существа. Её без него, точно и не существовало, только с ним, и в нём.
