Юлия стала готовиться, она смогла продать свои драгоценности и получила солидную сумму, и не во франках, а в рейхсмарках! Это небольшое достижение придало ей сил и показалось добрым знаком, предзнаменованием того, что и в дальнейшем удача будет сопутствовать ей. Несмотря на то, что все парижские знакомые дружно отговаривали её от этого, сумасшедшего и чрезвычайно опасного, по их мнению, шага, она только нервно посмеивалась: знали бы они, как она боится, но и по-другому не может. К тому ж она, и впрямь, как безумная, уверовала в то, что всё будет хорошо. О том, как сможет осуществить свой замысел, Юлия и не помышляла, на месте всё будет видно, она будет на своей родине, у себя дома. А дома и стены помогают, ободряла она сама себя, пытаясь отогнать проклятый страх, который постепенно завладевал всем её существом. Вот так, разрываемая противоречивыми чувствами отправилась она к французско-германской границе.
Проводник был удивлён этим навязчивым желанием. Он выводил людей о т т у д а, из Рейха. «Туда» отвёл только одного – Даниэля. Чувствуя обречённость молодой женщины, вдруг неожиданно для себя, спросил: «Может быть, откажетесь от этой идеи?» Она ответила надменно: «Я вам недостаточно заплатила?».
Потом он смотрел вслед ей, превращавшейся в неразличимую в рассветных сумерках фигуру, смутно сожалея и зная наверняка, что ей одна дорога, один путь – попасться, пропасть, погибнуть…
В первый же день своего пребывания на родине Юлия была арестована. Первому же патрулю показалась она подозрительной. Поначалу, правда, её посчитали безумной, она всё что-то, бессвязно, но постоянно толковала о своём возлюбленном Даниэле. Но, разобравшись, направили её в ту же тюрьму, где находился он. Когда она узнала, что её отправляют туда же, где томится её Даниэль, то была почти счастлива и пришла в столь экзальтированно-просветлённое состояние, что следователи снова начали склоняться к мысли об её умопомешательстве.
И она увидала – на очной ставке… Любимый человек поразил её какой-то своей безучастностью, он будто бы покорился неизбежности, будто отсутствовал здесь, в этом кабинете, и не реагировал на крики и оскорбления следователей, называвших его не иначе как «Jud» или «schmutzige Jud»[4] Насмехаясь над ним, они кричали: «Еr saugt uns aus, der Jud, trinkt unser Blut!»[5] – кричали и смеялись, и плевали ему в лицо, и пинали его то в лицо, то в плечо, то в живот, и всё говорили о близком для всех евреев конце. Под конец старший из них просто заявил: «Und Schuld hat der Jud, denn er ist da!»[6]. Иногда Юлия прикрывала веки, потому что не могла видеть этого, незнакомого, почти ч у ж о г о лица. Но подходивший следователь заставлял её открывать заплаканные глаза, грозил наказанием за непослушание…
Несколько раз Юлия была в предобморочном состоянии, но каждый раз холодная струя из графина с водой, приводила её в чувство, и вновь оказывалась она в этом кабинете, где кроме них с Даниэлем было ещё трое эсесовцев, и где, наверное, много уже часов продолжалось издевательство над ними обоими. «Наверное, мы и попали в Преисподнюю, о которой когда-то говорил отец», – была, пожалуй, единственная то ли мысль, то ли воспоминание, посетившее её в эти первые часы откровенного измывательства. Она не догадывалась, как постепенно и её лицо принимает выражение покорной безучастности, которое так поразило несколько часов назад, когда она увидала Даниэля. Она и не вспоминала любимое ею выражение Сенеки о том, что если поделать ничего не возможно, то можно просто презирать. Но в том-то и дело, что презирать она уже не могла, потому что унижения уничтожали её, растоптанную, потерявшую даже представление о чувстве собственного достоинства. И до самого переезда в лагерь она жадно поглощала убогую арестантскую пищу, не думая уже ни о чём, кроме этого пайка, позволявшего не умереть с голоду.
Они с Даниэлем не знали того, что им предстоит. Ведь отправка в лагерь не была обычным переездом из какого-то одного места заключения в другое. Не знали о некоем, очень важном для СС обряде, напоминавшем «посвящение» или «инициацию». По сути, это был «переезд на тот свет» – «свет», с которого для подавляющего большинства пути назад уже не было. В концлагерь обычно прибывал уже не тот человек, которого вывели из тюремных ворот и посадили в машину.
