Так, в ненарушаемом ничем молчании прошло несколько часов, время от времени они впадали в дрёму.
Потом пришли эсесовцы, раздели их. Снова, как в рентгеновском кабинете, оказались они друг перед другом оголёнными. Но так же оставались в тех же, первоначально выбранных углах камеры, и снова дремали, не переговариваясь.
Как вдруг услыхали музыку, это были мелодии, знакомые из той, прежней жизни, видимо, ставили грампластинки. Многие годы не слыша ничего подобного, они как бы встрепенулись, – но ненадолго, снова впали в сонное оцепенение.
В последующие дни их поили спиртным и натирали спиртом, давали забытое уже красное вино, и шампанское, и мясо, и яйца – и прижимали друг к другу их тела. В камере создавалось то интимное освещение лампы с красным абажуром, то полумрак… Всё ими с жадностью выпивалось и съедалось, тарелки они вылизывали, но всё было понапрасну. Заключённые не возбуждались, как того требовала от них зачем-то администрация лагеря.
Они стали догадываться, а потом узнали, чего хотят от них эсесовцы, и, как дети малые, готовы были подчиниться… Но не могли. У него не было даже намёка на эрекцию, а у неё, как установил при проверке лагерный врач, лоно было совершенно неувлажнённым. Они ничего не могли поделать, ничего. Юлия пыталась сделать что-то правильное, для доказательства послушания, чтобы не наказали очень уж строго. Откуда-то вдруг всплыли строки, и она произнесла их так громко, чтобы услышали все:
До ночи они не дожили, их пристрелили…
«Иногда, когда я стою в каком-нибудь углу лагеря, опираясь ногами на Твою землю, воздев глаза к Твоему небу, слёзы текут по моему лицу, слёзы… благодарности».
На перекрёстке парнишка лет шестнадцати бойко торговал Штрайхеровским еженедельником «Штюрмер» и ежедневной «Фёлькишер беобахтер». Он весело надрывался, выкрикивая: «Юден зинд унзере шанде» – «Евреи – наш позор!», «Юдензау» – и смеялся.
Она обошла его стороной. У входа в большой сквер стояла телефонная будка, с надписью: «Евреям пользоваться запрещено!» Она прошмыгнула в сквер, скорее похожий на небольшой парк, чувствуя, что здесь она сможет отдышаться и ничего не опасаться, и что з д е с ь её спасение! И, действительно, увидала за деревьями корпус своего отделения, психиатрического отделения большой городской больницы – Бюргер-госпиталя, клинической базы Тюбингенского университета.
С лёгкостью передохнула: «Какое счастье, что не увязла т а м, что не заплутала, не сбилась с дороги, не заблудилась!»
Мина Ароновна Нойман, 1945 года рождения, еврейка, химик по профессии, незамужняя, бездетная, прибыла на постоянное место жительства в Германию в 2001 году.
Она ещё, может быть, и сомневалась, ехать ей или нет, да одна знакомая подсунула ей старую русскоязычную немецкую газету, в которой было напечатано интервью с И. Бубисом, тогдашним председателем Центрального Совета евреев Германии. В нём он объяснял, почему эмигрирующих евреев называют так странно – «контингент-флюхтлинге» – контингентные беженцы. «Они – русские евреи, приехали в Германию не как соискатели убежища, так как бежали не от насильственных мер государства. Они были вынуждены покинуть родину из-за антисемитских проявлений со стороны населения». И решилась!
Постоянным местом жительства была назначена ей Бавария. Очень многие знакомые даже завидовали: ведь Бавария, в представлении бывших советских граждан давно не ассоциировалась ни с Гитлером, ни с его «пивными немецкого народа», ни даже с бывшим премьер-министром Баварии, ныне покойным Йозефом Штраусом, которого средства массовой информации СССР подавали как реваншиста и чуть ли не фашиста! Нет, Бавария казалась им райским уголком, самой богатой из всех немецких земель.
Приехала Мина в распределительный пункт в Нюрнберге. В самом городе она словно в средневековье попала. Ходила по древним улочкам, смотрела на дома, скульптуры, фонтаны, кирхи… Ещё никогда в ее жизни не случалось столь острого чувства и н о г о, н е т е п е р е ш н е г о времени. Но приходили мысли о Нюрнбергском процессе, о партийных съездах, маршах штурмовиков печатавшим шаг по этой самой брусчатке, о Нюрнбергких декретах 1935 года, по которым евреи ограничивались в правах, и тем самым отделялись от остального населения. Тогда она мрачнела и тушевалась, пугаясь, будто на дворе этот самый тридцать пятый год и стоял!
