Но, даже не очень-то разговаривая с мамой, оказывалось, что почти всё моё время было заполнено ею: подать, убрать, помыть судно, подмыть её, разогреть приготовленное Феней, покормить с ложечки, иначе она давилась при проглатывании. Поильник я давала ей в руки и она, потихоньку, из носика пила. После еды, по обыкновению, я немного сидела рядом с нею, держа её руку в своей. А она «смотрела» на меня своим ничуть не изменившимся лицом, только с отсутствующим взором. Спрашивала меня о чём-нибудь будничном, не особо и интересуясь ответом на свой вопрос. Иногда просила подвезти её, (а для неё специально сделан был стул на шарикоподшипниках, чтобы можно было её по квартире возить), к пианино, из которого она извлекала какие-то чудовищные звуки, впрочем, она себя сама не слыхала. Или рассказывала, что они с Феней днём «делали», как та купала её в ванне… Часто, точно как у детей, у неё вокруг рта были остатки пищи, и я обтирала ей рот и подбородок ватой, смоченной в тёплой воде, а она фыркала, мотая головой, и хватала губами капли воды. И вся она, напоминала мне почему-то белку, выглядывающую из своего «домика», как на картинке из учебника по естествознанию для четвёртого класса.
Перед сном следовали процедуры личной гигиены, но, наконец, проглотив снотворное, она засыпала.
Но и я тоже валилась как подкошенная, будто бы изнемогала от нехитрых своих обязанностей, на раскладушку около неё, и засыпала крепчайшим сном молодой девушки.
Из этого «сладостного» неведения следовало грубое, даже противоестественно грубое, пробуждение. Это мама, которая никак не могла меня дозваться, ни криками, ни стуча палкой об пол, дёргала меня разок-другой за волосы.
– Что? – очумело, со сна, вскакивала я, не понимая ни что со мной, ни кто это, ни где я? Точно приходя сюда, пробуждаясь, из другого мира, из иного измерения.
– Дай мне судно, мне кажется, хочется, – говорила она громко (она не слыхала себя, а меня это раздражало, я же не глухая!).
Я всё проделывала, о чём бы она не просила, но если у неё не получалось, то я злилась на неё: пусть будит только тогда, когда т о ч н о знает!!!
Так без каких-либо изменений прошёл год, мама лежала в своей огромной, из карельской берёзы, кровати, не живя, но и не умирая. Словно так она существовала всегда. Боли её никакие не донимали, ранка на пальце левой ноги оказалась, к счастью, не гангреной, так что никакой ампутации, слава Богу, не потребовалось. Вкус её стал изысканнейшим, обоняние острейшим, а Феня стала-таки просто кулинаром – «для гурманов».
Я перестала, даже внутренне, бунтовать из-за своей «погубленной молодости», и как будто бы примирилась с этим вялым течением дней и ночей, в котором время от времени, охая и ворча, приходилось мне «выныривать» на поверхность из глубины благословенного, ничего не ведающего и не знающего сна.
Но, вдруг, в начале лета маме резко стало худо, она теряла сознание, да и при сознании была немногим лучше. Как выразился один из пришедших на консилиум врачей, она была в «сумеречном состоянии сознания». Консилиумом был вынесен вердикт: «Конец близок!» Тотчас, телеграммой, из командировки вызвали брата – прощаться.
Он прилетел, все родственники дежурили у маминой постели, не отходя, сморкаясь, промакивая платком глаза. Все ждали.
А мама, так же вдруг, да и очнулась! Нет, повторяю, чудес в этом безбожном мире не происходит, не выздоровела, конечно, она. Просто снова впала в своё, уже ставшее привычным, состояние – не жизни, но и не смерти.
Родственники разошлись, брат улетел, папа пошёл на работу, мы с Феней остались на своих «постах», при ней.
Никогда не сбывается ожидаемое, а происходит всегда неожиданное.
«Это» случилось 10 июля, а мы узнали об «этом» только тринадцатого, сразу после Петровок. До того, тёпло-дождливого дня тринадцатого, я никогда раньше не задумывалась над тем, что многолюдье в квартире и перед ней, распахнутые миру двери жилья, являются знаком беды, самого большого несчастья… Только войдя в квартиру, я была потрясена видом плачущего папы и печально-удручённых, незнакомых мне людей.
Тогда, о чём-то лишь начиная догадываться, рванулась я в комнату к маме. Та сидела на постели рядом с Феней, и что-то говорила. Феня, глядя на меня заплаканными глазами, приложила палец к губам, дескать, ничего не говори и не спрашивай. Что? О чём? О чём не спрашивать? Чего не говорить?
