А грудной период был со своими сложностями – на третьем месяце кормления грудью у матери исчезло молоко. Но невесть откуда явилась родственница, «седьмая вода на киселе», главврач «дома ребёнка» и помогла с донорским молоком. А потом уже и прикорм начался. И оказалась я, как это называлось в те времена – «полуисскуственницей».
Потянулись дни болезненного детства. Помнятся ощущения: задыхаешься и не можешь продохнуть; тяжесть одеяла; головокруженье и тошнота от укачиванья…
Я не знаю, что у меня дистрофия, какой-то там степени, знаю только, что голова клонится долу, будто не может удержаться. И ещё рахит… Я расту и мне уже известно, что детское дразнилово «рахитик» обращено ко мне.
Кроме всяких дизентерий, ветрянок, бесконечной череды гриппо-ангин, ещё и страхи… Было бы легче сказать, чего я не боюсь! И особенно страшны не люди, а тишина, темнота, ночь, все те звуки, что улавливает ухо в ночи, все блики, что являются во тьме, чтобы тут же исчезнуть… Всё то, нечеловеческое, что движется: от лифта до въезжающего во двор грузовика… Тогда я инстинктивно вжимаюсь в мамин живот, словно там, внутри него, моё спасение – от всего! Но что-то мне говорит, что я уже не маленькая и мне т у д а не только нельзя, но и н е в о з м о ж н о, что я, увы, принадлежу этому миру, и уж навсегда мне находиться з д е с ь и сейчас.
Иногда, правда очень редко, на меня находит возбуждение, смех, безотчётная радость от всего, невыразимого… И тогда начинается беготня, приступ почти буйства, который заканчивается глубоким, без сновидений, сном.
Это уже из ясно запомнившихся дней и ночей.
Ночами почти всегда одно и то же: я иду, дохожу до своего белого, с цветочками на выпуклом бочку, ночного горшка, сажусь и с облегчением делаю. Я счастлива своей лёгкостью, своим потрясающим удовольствием… И просыпаюсь от холодяще-мокрой простыни в своей кровати. Снова «это» произошло со мной, и снова мне холодно, неловко, а может и стыдно… На мой зов приходит папа и забирает меня из этой леденящей мокроты.
И вновь всё сухо, тепло и мирно. Без страха наблюдаю я за светлыми бликами от автомобильных фар, то «набегающих» на потолок, а то, «сбегающих» с него, и медленно погружаюсь в сладкую трясину сна.
Кончилось моё детство, с его переходами из болезни в болезнь. И, если вспоминается оно – то треплющим тело жаром, болью в горле, потением от укутанности, головокружением оттого, что постоянно носят на руках, а отрочество – это непреходящая головная боль, это непонятное напряжение во всём теле, это невесть почему и зачем происходящие изменения, это неузнавание самой себя в зеркальном отражении в полусумраке коридора…
Это время начала страданий в жизни среди людей. Семья предательски выбросила в это снующее, суматошное существование.
И как когда-то я почувствовала— невозможность вернуться вовнутрь материнской утробы, так и теперь, и в школе и на улице я понимала, что уже не смогу вернуться полностью в семью. А должна жить, как и все на холодном ветру, среди чужих.
Пубертатный период или половое созревание подростка это всегда не только муки, но неизвестно отчего и стыд, словно ты совершаешь что-то нехорошее.
– Почему стыд? За что? – думаю я теперь и недоумеваю, и по-прежнему не знаю – за что?
Может, за это вытягивание, удлинение, за нарушение детско-ангельской миловидности? За половую определённость? А может быть за то, появляющееся новое, дурно пахнущее плотью, взрослостью, похотью, наконец?
Предательский пот с его ужасным подростковым «ароматом» пробился первым. С ним невозможно было бороться, разве уж совсем «варварским» способом – холодной водой с хозяйственным мылом. Результаты всё равно были плачевны.
Потом наступил черёд страшнейшего удлинения носа, который из хорошенького, почти прямого, превратился в уродующее всё лицо образование, в огромный с горбинкой шнобель, настоящий еврейский нос. Теперь, когда кто-нибудь на меня смотрел, то нос первым бросался в глаза. Всегда хотелось «отвлечь» от него, прикрыть его, хоть ладонью. Что часто я и делала, особенно когда шла к доске, и класс рассматривал мой «медальный» профиль.
Изменения коснулись и фигуры: выросли руки и ноги, округлились бёдра, росла грудь… Началось и оволосение, сначала я как-то и не обратила особого внимания, растут – ну и пусть себе растут. Но вскоре дошло: беда!!! Да, в положенных местах нарастали эти чёрные, толстые волосы, но совершенно неожиданно стали расти и там, где им расти и вовсе было не нужно: на ногах и руках, на лопатках, на спине, по белой линии живота, вокруг пупка, во впадине между грудей, и, даже на лице, пока что пушистостью…
Тут же я прочла и про «волосатого» человека Адриана Евтихиева и про «бородатую» женщину… А тут ещё и девушкой стала! В те времена ни о каких прокладках и тампонах и слыхом не слыхивали. И приходилось заворачивать в газету окровавленные бинты и вату, следить, чтобы нигде и никуда не протекло. Но, как немыслимо было устранить подмышечную вонь, таким же неистребимым оказался и запах менструальной крови! Всё это было физическим проявлением взросления.
