Я вернулась в комнату, где сидел, качаясь взад-вперёд папа, он что-то бормотал себе под нос, но я ничего не могла услыхать в гуле голосов. Кто-то заметил меня, сказали: «Вот дочь пришла!» И, люди, расступились, пропуская меня к нему. Он поднял голову, увидал меня, и сквозь слёзы вдруг отчаянно закричал: «Потеряли мы его, потеряли!» «Кого?» – хотелось крикнуть мне, но я стеснялась посторонних. Он же, прокричав, будто разом потерял силы, и снова зарыдал. Не выдержав, не зная, что к чему, заплакала я. А заплакав, потеряла контроль над собой, и над своим стыдом тоже. И, тогда, отрывая от лица его большие руки, я слёзно просила: «Что случилось, папа? Я нн-ии-ччее-ггоо не понимаю?! Папа, ради Бога, скажи же мне хоть что-нибудь! Кого, кого мы потеряли, кого могли потерять? Я ума не приложу???» И он, глядя мне в лицо своими, уже начавшими выцветать, зелёно-рыжими глазами, неожиданно тихо-спокойно произнёс: «Осталась ты теперь у меня одна! Нет у тебя брата, а у меня сына!»
Вот уж это в мою, и без того бедную голову, уложиться не могло. Как, впрочем, всё происходящее с того мига, как зашла, вернее, забежала домой, чтобы попросить Феню посидеть лишние полчаса, час: я думала пойти в кино, на так уже и впоследствии мною не увиденную бергмановскую «Земляничную поляну».
Какая-то из сидевших незнакомых женщин начала пороть чушь, дескать, брат, там, в командировке чем-то заболел и скоропостижно скончался… Я з н а л а, что неправда это, что выдумка! Как мог умереть он – крупный парень с большими ногами и руками, почти никогда и ничем не болевший, занимавшийся спортом каждую свободную минуту, неважно в какое время суток, всё равно где: на стадионе, на спортплощадке, во дворе, в гостиничном номере или в квартире… По-видимому, внутри него жила некая жажда движения, ему нужно было постоянно ощущать собственное тело, себя в нём. Плаванье и ватерполо, баскетбол, волейбол, гандбол, бокс, ему было безразлично, чем заниматься, лишь бы двигаться, преодолевать себя, собственную инерцию, утверждаться…
Этот человек не мог просто так взять и умереть, от чего бы то ни было!
«Боже! Да его же убили, и не один или два человека напали на него, с ними бы он справился! На него стаей напали и убили!» – промелькнуло в голове предположение, чтобы тут же стать неколебимой уверенностью. – «А иначе умереть он никак не мог!»
Кто-то сказал, что тело его пока в морге, там, в маленьком городке, где был он в командировке. В тот же день туда вылетел папин брат со своим сыном.
Закончился этот страшный, по своему известию, день. Настала ночь. Папе пришлось дать снотворного тоже. Наконец угомонилась и заснула мама, отчего-то очень возбуждённая. Только я в свои девятнадцать лет продолжала бессонно ворочаться на своей раскладушке. Мне не давали уснуть мои предположения о групповом убийстве, и я то думала об этом, то вспоминала, что последняя видела его живым…
…Он улетал в воскресенье, а я в тот день пошла на рынок за клубникой. И там меня вдруг прошибло: «Как это я маму оставила на брата, а может ей захочется писать, а может и того хуже?! Что же он делать будет? Он же даже не знает что к чему?!» Я бросилась к ближайшему телефонному автомату, в те времена они не были ещё сплошь поломанными, и работали. Дозвонившись, я услыхала, как он ругается, и где это я пропадаю, и что он непременно опоздает из-за меня на самолёт…
На моё счастье (так мне казалось тогда, а лучше бы он опоздал и вовсе никуда бы не летел, лучше бы обе ноги с обеими руками переломал!) подвернулось такси.
У дома я оказалась мгновенно. Он сверху выглядывал меня. Встретились мы с ним на середине лестничного марша, у него с собой был портфель с книгами, а подмышкой спортивные кеды. Одновременно поругиваясь и прощаясь, он сбегал по лестнице вниз. Я стояла неподвижно, глядя вослед ему, его бегущей фигуре, потом, приникнув к подъездному окну, долго следила за ним, пока он не смешался с толпой прохожих, неузнаваемой точкой не исчез в ней.
Почему я столь пристально следила за ним уходящим, как выяснилось теперь, навсегда? Я и сама не знала.
А в квартире, разрываясь, звала, хоть кого-нибудь, мама.
– Все меня бросили! – причитала она, – никто знать не хочет. Ему, – махнула она рукой, неизвестно о ком говоря, то ли о муже, то ли о сыне, – быстрей бы убежать. И куда это ему так торопиться?
Около двух часов ночи обнаружила я маму сидевшей на кровати.
– Мама, что-нибудь хочешь? – прокричала я ей прямо в ухо.
– Ничего, хочу только знать, где мой сын?
– Ты же знаешь, он в командировке.
– Почему он бросил меня? Почему уехал? Почему не приезжает? Я же ему не посторонняя! Я его родила, моего сыночка! А его нет!
– Успокойся мама! Давай лучше порошок выпьем, а может, ты хочешь?
– Ничего я не хочу, – устало повторила она, но с готовностью выпила успокаивающее. И вскоре заснула.
Что это было? Узнать же ничего она не могла! Неужели это и вправду чувствительность, тончайшая, материнского сердца?! Шестое чувство?!
Я проплакала всю ночь, до рассвета.
