Изменилась и психическая сторона жизни. Страхи, а некоторые из них уже доходили до фобии, остались. Но к ним прибавилась «тайная» психофизическая взрослость. «Тайной» она была потому, что была сладкой, обморочной, доводящей до исступления и изнеможения, с «незримым» контактом с другими. Эти д р у г и е – были лицами мужского пола, поначалу герои романов и фильмов. Позже это стали и реальные личности, и не подозревавшие, что являются «персонажами» подростковой, потаённой, личной жизни! Безоглядно предавалась я этой своей новой «тайной» страсти.
Это уж много позже узнала я и как называется это занятие, и что является оно эквивалентным тому, чем занимаются мужчины с женщинами в ночные, сокрытые от чужих глаз, часы. И думала, что если уж «заместительный» акт приносит колоссальное наслаждение, то, что же тогда происходит не в мысленных сценах, рисующихся на внутренней поверхности век, а наяву?!
С годами почему-то не хорошела я новой девичьей красой. А произошло превращение неоформленного, неуклюжего, неловкого, некрасивого с выдающимся вперёд носом на вытянувшемся лице, подростка, в столь же неловкую и неуклюжую, ничем не примечательную, подчас и вовсе лишённую женственности, девушку. Да к тому же ничем не приукрашенную, с коротко постриженными ногтями, будто бы и не стремящуюся нравиться…
Во всю мою последующую жизнь у меня так и не появилось ни пудрениц с компактной или порошкообразной пудрой, ни туши для ресниц, ни румян, ни духов, ни теней для век, ни маникюрного набора… видно, чего уж с юности нет, так потом не приобретёшь.
Единственно используемой из косметики была и осталась помада. И то, первоначально я пользовалась ею для смягчения обветренных губ.
Естественно, эдакая девушка никого не могла ни привлечь, ни увлечь.
В середине пятидесятых годов были ежегодные тяжеленнейшие гриппозные эпидемии, а как-то даже пандемия случилась! После них, как правило, было множество осложнений – сердечных и почечных, нейроинфекций и энцефалитов… И я, конечно, переболев всеми формами гриппа, тоже заработала энцефалит с жутчайшими головными болями.
Врачи единогласно решили, что я – симулянтка, которой только и хочется, чтоб в школу не ходить. В чём-то они были и правы, мне действительно не хотелось посещать школу, и не только потому, что я плохо училась, но ещё и оттого, что были в классе дети, травившие меня, а я не умела за себя постоять. Но и головные боли были невыдуманными, мучительными, с рвотой, раз даже до менингеального синдрома дошло.
Всё бы было ещё как-то и терпимо, но оволосение! По окраинам щёк закурчавились бакенбарды, над верхней губой зачернели усики, а подбородок весь был в длинных волосах.
Мало того, что приходилось прятать уродующий лицо нос, так нужно ещё было отрастить длинные волосы, из-за которых бы не были видны бакенбарды, да носить высокие, «стоячие» воротники. И пытаться высветлять и высветлять гидропиритом всю эту излишнюю растительность. Но волоски никак не хотели перекрашиваться.
Ко всем этим тяготам прибавилась ещё и мамина болезнь.
Я всегда знала, что она больна. Сама она не любила делать себе уколы и потому часто посещала манипуляционный кабинет в районной поликлинике.
Думаю, что эти её, почти ежедневные походы в поликлинику были ритуалом, выводившим её «на люди», «в мир», к таким же как и она, живущим от укола к уколу, от резко сниженного содержания сахара в крови (гипогликемии) до страха перед диабетической комой…
В поездах и на отдыхе она кололась сама. Эта процедура состояла из двух этапов, сначала на примусе, керосинке, керогазе (где что было) кипятился набор шприцов, игл, пинцетов в стерилизаторе. Когда всё остывало, мама пинцетом насаживала на шприц иглу, протыкала ею резиновую пробку флакона с инсулином, поршнем засасывала жидкость, спускала воздух, и резким, отчаянным движением втыкала шприц в живот или, чаще, в мышцу бедра. И, каждый раз, и в детстве, и в отрочестве, и в юности своей я вздрагивала, когда тонкая игла пронзала кожу.
Но её диабет и уколы не казались мне чем-то опасно-чрезвычайным. Да и все к этому относились равнодушно-буднично, по-житейски просто.
Однако ко времени моего восемнадцатилетия, когда я была погружена в себя, в свои переживания, мамина болезнь, что текла до поры, как бы никого и не задевая, вдруг дала крен. Во-первых, стала жаловаться она, что у неё в глазу появилась т о ч к а! Когда только впервые я услыхала от неё о «точке», то ничего и не ответила, да и ничего не почувствовала. А ведь это было предвестником быстро развивающейся слепоты. Эта поражающая диабетиков слепота и по сей день неизлечима, и на этот предмет, я – тоже диабетичка – проверяюсь у окулиста.
Во-вторых, начали слабеть ноги, как оказалось, тоже из-за диабета! Нарушилась пульсация в стопах, и, как считали врачи, происходило запустевание сосудов нижних конечностей.
А сахар неожиданно пришёл в норму, правда, уколы делали ей уже дважды в день.
Заболев воспалением лёгких, осложнившимся пиэлитом (воспалением почечных лохано), она совсем слегла.
