— Не могу выразить, Молли, насколько мне симпатична мисс Киркпатрик. Должно быть, это хорошо — обзавестись такой подругой!
— Да, — с легкой улыбкой подтвердила Молли, — я очень ее люблю, причем с каждым днем все больше. Но как быстро вы сумели оценить ее добродетели!
— Я ведь не говорил о добродетелях, не так ли? — заметил Роджер, краснея. — И все же вряд ли это лицо способно обмануть. А миссис Гибсон держится очень любезно: пригласила нас с Осборном на обед в пятницу.
Молли вспомнила слова про запасы вина и пиво и спросила:
— И вы ответили согласием?
— Несомненно. Конечно, если не придется остаться с отцом. Дал предварительное согласие и за Осборна. Так что скоро снова всех вас увижу. А сейчас мне придется уехать — через полчаса должен быть в семи милях отсюда. Удачи вашему цветнику, Молли.
Дела в Хемли-холле обстояли хуже, чем Роджер счел нужным сказать. Больше того, основная причина конфликта заключалась в «манере поведения», как принято выражаться, всегда с трудом поддающейся определению и описанию. Несмотря на внешнюю пассивность миссис Хемли, именно она при жизни всегда оставалась руководящим духом дома. Все указания слугам, вплоть до самых мелких, неизменно исходили из ее гостиной или с софы под кедром, на которой она лежала. Дети всегда знали, где ее найти, а найти матушку означало найти любовь и понимание. Муж, часто пребывавший в гневе по многочисленным поводам, приходил к супруге за успокоением и лаской. Сознавая благотворное воздействие жены, в ее присутствии сквайр обретал душевный покой. И вот теперь краеугольный камень семейной арки выпал, и вся конструкция начала разваливаться. Всегда грустно наблюдать, как горе подобного свойства портит характеры скорбящих родственников. И все же, возможно, этот вред оказывается лишь временным и поверхностным; суждения, постоянно выносимые относительно того, как люди переживают потерю члена семьи, оказываются еще более жестокими и несправедливыми, чем суждения вообще. Так, сторонним наблюдателям могло показаться, что после смерти супруги сквайр стал еще более капризным и требовательным, нетерпимым и властным. На самом же деле утрата пришлась на то время, когда многие обстоятельства его встревожили, а какие-то горько разочаровали. Теперь не к кому было прийти за утешением, некому открыть страдающее сердце. Часто, видя, как обижаются на него окружающие, сквайр мог бы обратиться к ним со словами мольбы: «Сжальтесь надо мной, ибо я глубоко несчастен!» Нередко подобные молчаливые просьбы исходили из сердец тех, кто не умел справиться с горем, и служили молитвой против греха! Так что, видя, как слуги учатся его ненавидеть, а первенец старается избегать, сквайр никого не винил. Он знал, что становится домашним тираном. Казалось, будто весь мир ополчился против него, и ему не хватало сил противостоять. Иначе почему все вокруг пошло не так именно сейчас, когда в спокойных обстоятельствах он мог бы направить душевные силы на примирение с утратой любимой жены? Однако именно сейчас, когда на уплату долгов Осборна потребовались наличные деньги, урожай выдался чрезвычайно обильным, и цена на зерно опустилась так низко, как не опускалась уже много лет. Накануне свадьбы сквайр застраховал собственную жизнь на очень крупную сумму. Таким способом он хотел обеспечить жену и детей в случае своей смерти. Теперь единственным заинтересованным лицом остался лишь Роджер, и все же сквайр не хотел терять страховку, не уплатив ежегодный взнос. Не хотел и продавать часть унаследованного от отца поместья, к тому же строго ограниченного в порядке наследования и отчуждения. Порой он задумывался, как мудро было бы продать часть земли, а на вырученные деньги осушить и возделать оставшуюся территорию. Наконец, узнав от соседей, что правительство готово выдать аванс на дренаж и благоустройство по очень низкой ставке при условии, что работа будет сделана, а деньги выплачены в назначенный срок, жена убедила его воспользоваться займом. Однако теперь, когда ее уже не было рядом, чтобы вдохновлять, поддерживать и неустанно интересоваться ходом работ, сквайр охладел к идее, перестал выезжать на своей коренастой чалой лошади, чтобы наблюдать за ходом осушения заросших кустами болот и разговаривать с работниками на их сильном, нервном сельском диалекте. Тем не менее проценты правительству предстояло уплатить в срок, несмотря на то как шли дела. Затем зимой в Хемли-холле начала протекать крыша, и при подробном осмотре выяснилось, что совершенно необходима новая, причем срочно. Кредиторы, явившиеся от имени лондонского ростовщика, отозвались о лесах в поместье пренебрежительно: «Должно быть, лет пятьдесят назад это была отличная здоровая древесина, но сейчас так не скажешь. Деревья давно нуждаются в обрезке и очистке. Неужели здесь нет лесника? Ничего похожего на то, о чем говорил молодой мистер Хемли, когда предлагал лес в залог».
