Поскольку мистер Хемли не желал принимать в своем доме гостей, гостить не могли у своих друзей и его сыновья. По этому поводу миссис Хемли неоднократно пыталась говорить с мужем, однако переубедить его не удавалось: предрассудки оставались незыблемыми. В отношении собственного положения как главы самого старого рода трех графств гордость сквайра процветала. Что же касалось его собственных достоинств, то неловкость в кругу равных, недостаток образования и отсутствие светских манер порождали чрезмерную чувствительность, слишком болезненную и острую, чтобы назвать ее скромностью.
Отношения между сквайром и старшим сыном перешли в стойкое пассивное отчуждение.
Дело было в марте, уже после смерти миссис Хемли. Роджер оставался в Кембридже. Осборн также покинул дом, не сообщив, куда именно направился, и сквайр решил, что в Кембридж или в Лондон. Когда сын вернулся, отец был бы рад услышать его рассказ о том, где был и что делал — просто как новости, способные отвлечь от нескончаемых домашних забот и тревог, — однако гордость не позволяла задавать вопросы, а Осборн не изъявил желания общаться. Постоянное молчание усугубило внутреннее разочарование сквайра, и через день-другой после возвращения сына он приехал домой к обеду усталый и раздраженный. Было шесть часов; он торопливо вошел в свою комнату на первом этаже, вымыл руки и поспешил в гостиную, решив, что опоздал, однако там было пусто. В надежде согреть ладони он подошел к камину, но огонь, остававшийся без присмотра, за день погас, и сейчас в нем мертвым грузом валялись дрова и дымили, вместо того чтобы весело гореть и согревать пространство. В открытую трубу нещадно задувал ветер. Часы на каминной полке остановились, поскольку никто не позаботился их завести. В гостиную заглянул старый дворецкий Робинсон, но, увидев сквайра в одиночестве, хотел было удалиться и подождать мистера Осборна, чтобы подать обед. Он надеялся остаться незамеченным, но хозяин его увидел и резко осведомился:
— Почему обед не готов? Уже десять минут седьмого. И почему не разожжен камин? Невозможно согреться!
— Полагаю, сэр, Томас…
— К черту Томаса! Немедленно подай обед.
Не в силах усидеть на месте, сквайр принялся собственноручно раскидывать дрова, высекая искры, потом кричать на Томаса, явившегося на шум, разжигать свечи, которые, по его мнению, тоже плохо горели. Пока сквайр таким образом выплескивал раздражение, вошел Осборн, как всегда, безупречно одетый, в вечернем костюме. Его медленные ленивые движения только подлили масла в огонь. Окинув взглядом собственный черный сюртук не первой свежести, коричневые потертые брюки, клетчатый хлопчатобумажный галстук и грязные сапоги, он едва не взорвался, глядя на безупречный костюм сына. Разумеется, сквайр счел его выражением высокомерия и претенциозности и собрался сделать презрительное замечание, но в этот момент дворецкий, заметив, что молодой господин спустился, объявил, что обед подан.
— Кажется, ведь шести еще нет? — удивился Осборн, доставая изящные часы. Вряд ли он не догадывался о грядущей буре.
— Уже больше четверти седьмого! — прорычал отец.
— Должно быть, ваши часы спешат, сэр. Я же всего два дня назад ставил свои по смене караула в Лондоне.
Итак, старым надежным часам в форме репы было нанесено оскорбление — тем более непростительное, чем менее объяснимое. Эти часы сквайру подарил отец в то время, когда часы еще были часами. Они диктовали точное время всем остальным приборам, будь то в доме, в конюшне, на кухне и даже в церкви. И вот теперь, в почтенном возрасте, на них высокомерно посматривала хилая французская безделушка, помещавшаяся в жилетном кармане, вместо того чтобы с достоинством занимать место в специальном отделении на поясе. И пусть безделушка чувствовала поддержку всего почетного караула и конной гвардии в придачу, Осборну не следовало выказывать пренебрежение к той вещи, которую отец считал собственной плотью и кровью!
— Мои часы похожи на меня, — раздраженно возразил сквайр. — Простые, но надежные. А главное, жизнь в моем доме идет по ним. Король, если желает, может руководствоваться сменой караула.
— Прошу прощения, сэр, — спокойно сказал Осборн, искренне стремясь сохранить мир. — Я пришел по своим часам, которые показывают точное лондонское время. Понятия не имел, что вы ждете, иначе оделся бы быстрее.
— Хочется верить, — заявил сквайр, усмехнувшись. — Мне бы даже в молодости было стыдно проводить у зеркала столько времени, как будто я женщина. А если бы улыбался собственному отражению и наряжался только ради удовольствия, стал бы презирать себя.
Осборн покраснел и собрался отпустить едкое замечание относительно внешнего вида отца, однако сдержался и тихо сказал:
— Мама всегда хотела, чтобы мы переодевались к обеду. Я привык делать это для нее и не хочу ничего менять.
Действительно, он сохранял верность священной памяти матери, поддерживая домашние обычаи, которые она ввела, но презрение, прозвучавшее в высказывании сына, вывело его из себя.
