Были у нового управляющего лорда Камнора и поводы для радости: собственное поражение, как его ощущал, он мог забыть в приятных мыслях о повышении дохода и популярности на новом месте. Весь Холлингфорд считал необходимым засвидетельствовать ему почтение. Мистер Шипшенкс, простоватый ворчливый старый холостяк, по рыночным дням любил заглянуть в пивную, а то и пропустить чего покрепче с давними приятелями, успешно соревновавшимся с ними в винопитии. Женское общество, как элегантно выразилась мисс Браунинг, он не ценил и стойко отказывался принимать приглашения местных дам. В компании себе подобных мистер Шипшенкс называл эти приглашения приставанием старух. Однако те, разумеется, ничего не слышали. Небольшие записочки в четверть листа без конвертов (об этом изобретении в те времена еще не слышали), сложенные и запечатанные по углам, а не заклеенные, как сейчас, периодически циркулировали между мистером Шипшенксом и сестрами Браунинг, миссис Гуденаф и другими леди. Мисс Кларинда Браунинг писала:
«Сестры Браунинг свидетельствуют почтение мистеру Шипшенксу и сообщают, что в следующий четверг будут очень рады видеть его на дружеском чаепитии в узкому кругу».
Не отставала от приятельниц и миссис Гуденаф:
«Миссис Гуденаф приветствует мистера Шипшенкса, надеется, что он пребывает в добром здравии, и будет очень рада, если придет на чай в понедельник. Дочь прислала из Комбермера пару индеек, так что миссис Гуденаф надеется, что мистер Шипшенкс останется и на ужин».
Даты никогда не обозначались. Почтенные леди решили бы, что мир катится к концу, если бы отправили приглашение на неделю раньше. Но даже индейка на ужин не могла убедить и соблазнить упрямого мистера Шипшенкса. Он вспоминал домашние вина, которые пробовал в Холлингфорде в прежние дни, и содрогался. Хлеб с сыром, стакан горького хмельного пива и немного разбавленного водой бренди — все это, потребленное в ношеной-переношеной одежде (которая давно приняла форму тела и пропахла крепким табаком), — он любил куда больше жареной индейки и березового вина, даже без необходимости терпеть узы тесного сюртука, туго завязанного шейного платка и неудобных штиблет. Именно поэтому бывшего управляющего крайне редко замечали в гостиных и столовых Холлингфорда. Форма отказа никогда не менялась, так что он вполне мог бы ее стереотипировать:
«Почтение от мистера Шипшенкса мисс Браунинг и ее сестре (или миссис Гуденаф, или кому-то другому). Важные дела не позволяют ему принять любезное приглашение, за которое он глубоко благодарит».
Однако теперь, когда место необщительного предшественника занял и переехал в Холлингфорд мистер Престон, все изменилось: он принимал приглашения отовсюду и, соответственно, собирал золотые отзывы. В его честь устраивались званые вечера («Как будто он невеста», — заметила как-то мисс Фиби Браунинг), и ни одного из них он не пропускал.
«Зачем ему это нужно? — задался вопросом мистер Шипшенкс, услышав от старого слуги об общительности, дружелюбии, покладистости, любезности и прочих необыкновенных качествах преемника. — Престон не из тех, кто что-то делает просто так. Он умен, хитер и явно стремится к чему-то более солидному, чем простая популярность».
Мудрый старый холостяк не ошибся. Мистер Престон действительно чего-то добивался и целенаправленно посещал те места, где мог встретить Синтию Киркпатрик.
Не исключено, что именно в это время настроение Молли было хуже некуда, а Синтию, напротив, возбуждал избыток внимания и восхищения, которыми днем ее щедро одаривал Роджер, а по вечерам осыпал мистер Престон. Молли при этом неизменно оставалась мягкой и спокойной, разве что очень задумчивой и молчаливой, а Синтия, напротив, болтала без умолку: сыпала шутками, остротами, насмешками. В первое время после приезда в Холлингфорд в ней очаровывало именно умение внимательно и благодарно слушать. Сейчас же возбуждение — чем бы оно ни было вызвано — не позволяло держать язык за зубами. Однако все ее замечания оказывались настолько точными и остроумными, что не вызывали возражения слушателей. Единственным, кто заметил перемену, стал мистер Гибсон. После недолгих размышлений в попытке найти причину, он решил, что Синтия переживает своего рода умственную лихорадку, поэтому понять ее трудно.
