— К счастью, сейчас ей уже лучше, но тревога о ее здоровье продолжает меня терзать, а долг удерживает здесь, вдали от постоянных известий. Никогда не знаешь, что принесет следующая почта.
— Где же она? — уточнил Осборн, проникаясь сочувствием.
— В Спа. Так далеко! Почта идет целых три дня! Можете представить, какое жестокое испытание для меня? Столько с ней прожила, стала практически членом семьи!
— Но в последнем письме леди Харриет выразила надежду, что графиня поправится и станет крепче, чем была все последние годы, — простодушно заметила Молли.
— Да… леди Харриет… конечно. Каждый, кто близко знаком с леди Харриет, отлично знает ее сангвинический темперамент и не готов полностью доверять легкомысленным утверждениям. Посторонние часто заблуждаются на ее счет: она обладает доступной манерой, которая их притягивает, но не думает даже половины того, что говорит.
— Будем надеяться, что в данном случае слова соответствуют мыслям, — коротко заключила Синтия. — Сейчас семья уже в Лондоне, и леди Камнор перенесла поездку нормально.
— Так они говорят, — заметила миссис Гибсон, покачав головой и особенно подчеркнув слово «говорят». — Наверное, я слишком волнуюсь, но очень, очень хочу убедиться собственными глазами. Только так можно успокоиться. Думаю, не поехать ли с тобой в Лондон на пару дней, Синтия, чтобы увидеть ее. Тем более что опасаюсь отпускать тебя в путешествие в одиночестве. Обсудим это, и, если что-то решим, напишешь мистеру Киркпатрику, объяснишь, что я беспокоюсь. А тебя не стесню: всего-то пару ночей придется поспать в одной кровати.
Таким тонким способом миссис Гибсон впервые выразила намерение на несколько дней отправиться в Лондон вместе с дочерью. Она вообще имела привычку излагать свои новые идеи в присутствии посторонних, чтобы в случае неодобрения членам семьи пришлось сдерживать чувства. Молли идея показалась великолепной. Она никогда не позволяла себе признать постоянное напряжение в присутствии мачехи, но сейчас сердце пело при мысли о целых трех днях — никак не меньше — абсолютной свободы общения с отцом, о возвращении прежних времен, о еде без мелочных придирок к деталям церемонии и безупречному поведению за столом.
«Будем есть хлеб с сыром и держать ленч на коленях; отомстим за то, что все это время приходилось есть мягкий пудинг вилкой, а не ложкой, и ковыряться в тарелке ножом. Папа сможет наливать чай в блюдце, а я, если захочу пить, могу воспользоваться полоскательницей. Ах, если бы удалось где-нибудь достать какую-нибудь лошадь! Серая амазонка, конечно, износилась, но еще вполне сгодится. Было бы просто восхитительно! Думаю, что смогу опять стать счастливой, а то долгие месяцы мне казалось, что никогда уже больше не испытаю удовольствия, не буду счастлива».
К реальности Молли, словно прочитав мысли, вернула Синтия:
— Наконец-то ты от нас избавишься.
— Не от тебя, Синтия: во всяком случае, не думаю об этом, — но если бы ты только знала, как я люблю папу, насколько больше и ближе общались мы раньше…
— Ах как часто я думаю, какими бесцеремонными захватчицами мы кажемся, и на самом деле являемся…
— Не считаю тебя такой: ты подарила мне новую радость, стала почти сестрой. Никогда не подозревала, насколько чудесны такие отношения.
— А мама? — спросила Синтия с надеждой.
— Она папина жена, — рассудительно ответила Молли. — Не могу сказать, что не жалею о том, что больше не занимаю в его сердце главного места, но так получилось… — Внезапно она зарделась и едва не расплакалась: мокрый вяз, глубокое горе, утешение и утешитель живо предстали в воображении. — Тогда именно Роджер сумел найти правильные слова! — Преодолев сомнения, Молли взглянула на подругу. — В первую минуту растерянности и печали Роджер объяснил, как следует относиться к папиному решению жениться. Ах, Синтия, какое это счастье быть им любимой!
Синтия покраснела от смущения и удовольствия.
— Да, наверное, но я очень боюсь, что он захочет всегда видеть меня такой же добродетельной, какой представляет сейчас, и всю оставшуюся жизнь придется ходить на цыпочках.
— Но ведь ты же хорошая, Синтия, так что притворяться вроде ни к чему, — возразила Молли.
— Ничего подобного: ошибаешься, — так же как и он. Придет время, и я упаду в твоих глазах с таким же грохотом, с каким на днях в холле рухнули со стены часы.
— Думаю, он все равно будет тебя любить, — не согласилась с ней Молли.
