Она попыталась пригладить черные кудри девушки, но та легонько отстранилась и спросила:
— Синтия что-нибудь говорила о письме из Африки? Я переправила его ей.
— Ах да! Бедная девочка! Наверное, письмо очень ее расстроило. Даже хотела не ехать на бал к мистеру Роусону, для которого миссис Киркпатрик подобрала ей платье. Однако повода для переживаний не было. Роджер рассказал, что снова переболел лихорадкой, но уже чувствует себя лучше. По его словам, в центральной части Абиссинии каждый европеец должен пройти испытание лихорадкой: это называется акклиматизацией.
— Синтия все же поехала на бал? — уточнила Молли.
— Да, конечно. У них была ведь не помолвка, а просто договор. Только представь, если бы она заявила: «Один мой знакомый два месяца назад переболел в Африке лихорадкой, поэтому сегодня вечером на бал я не поеду». Такое поведение выглядело бы показным проявлением чувства, а если я что-то ненавижу, то именно фальшивые поступки.
— Вряд ли Синтия получила удовольствие, — вздохнула Молли.
— О, получила, да еще какое! На ней было белое газовое платье с сиренью по подолу, и выглядела она — матери позволено немного пристрастия — поистине прелестно. Не пропустила ни одного танца, хотя ее никто и не знал, а утром отзывалась о бале с таким восторгом!
— Интересно, знает ли сквайр Хемли.
— О чем? Ах да, про Роджера. Скорее всего нет, и незачем ему сообщать. Не сомневаюсь, что сейчас уже все в порядке.
С этими словами миссис Гибсон вышла из комнаты, чтобы закончить разбор багажа.
Молли опустила рукоделие и вздохнула, мысли ее унеслись далеко. «Послезавтра исполнится ровно год с того дня, как Роджер пришел, чтобы предложить прогулку в Херствуд, а миссис Гибсон рассердилась из-за того, что явился до ленча. Интересно, помнит ли Синтия этот день так же хорошо, как я? А теперь, возможно… Ах, Роджер, Роджер! Молюсь о вашем благополучном возвращении домой! Как мы сможем пережить, если…»
Она закрыла лицо ладонями и постаралась не думать о плохом, но тут же внезапно вскочила, словно пронзенная: «Не верю, что она его любит! Иначе не смогла бы поехать на бал и весь вечер танцевать! Что же делать, если не любит? Что делать? Это же невыносимо!»
Предстояло выдержать долгие дни неизвестности относительно здоровья Роджера. Следующее письмо могло прийти не раньше чем через месяц, когда Синтия уже вернется домой. Молли с нетерпением ждала возвращения подруги, хотя не прошло и двух недель после ее отъезда, потому что даже не представляла, насколько утомительным окажется бесконечное общение наедине с миссис Гибсон. Возможно, за последние месяцы в ней накопилась раздражительность, но Молли все чаще приходилось выходить из комнаты, чтобы успокоиться после ее бесконечных рассуждений: как правило, выражений недовольства, жалоб, упреков, нотаций — не оставлявших ни единого конкретного впечатления о мыслях и чувствах мачехи. Всякий раз, когда что-то случалось, складывалось не так, как она хотела: мистер Гибсон холодно настаивал на том, против чего она возражала; повариха не так приготовила какое-то блюдо или горничная ненароком испортила хрупкую вещицу; прическа Молли не соответствовала ее вкусу, а платье казалось неуместным; запах пищи проникал в комнаты; приходили нежеланные посетители, а желанные не приходили, — всякий раз немедленно вспоминался и горько оплакивался бедный мистер Киркпатрик, даже едва ли не обвинялся, как будто, дай он себе труд выздороветь и жить дальше, помог бы ей в несчастьях.
— Когда представляю те счастливые дни, понимаю, что не ценила их по достоинству. Действительно: молодость, любовь! Разве мы думали о бедности? Помню, как после рождения Синтии дорогой Киркпатрик прошагал пять миль до Стратфорда, чтобы купить маффин, который я вдруг очень захотела. Не собираюсь жаловаться на твоего дорогого папу, но не думаю, что он… Впрочем, наверное, нельзя так говорить. Ах если бы только мистер Киркпатрик вовремя обратил внимание на кашель! Но он был таким упрямым! Мужчины вообще существа упрямые. В этом отношении эгоистичные. Он, конечно, не думал о том бедственном положении, в котором оставит жену. Мне как натуре тонкой и чувствительной пришлось тяжелее, чем другим. Помню небольшое стихотворение мистера Киркпатрика, где он сравнивает мое сердце со струнами арфы, откликающимися на каждое дуновение ветра.
— А я думала, для игры на арфе нужны сильные пальцы, — заметила Молли.
— Милое дитя, в тебе не больше поэзии, чем в твоем отце. А волосы! Еще хуже, чем обычно. Может, их намочить, чтобы разгладить эти неаккуратные завитки?
— Когда высохнут, станут еще кудрявее, — возразила Молли, и к глазам подступили слезы. Вспомнилась картина из раннего детства: молодая мама купает и одевает маленькую дочку, сажает малышку на колени, нежно накручивает на пальцы темные шелковистые колечки, а потом горячо целует кудрявую головку.
