К концу того дня, когда приезжал лорд Холлингфорд, Роджер, шагая через три ступеньки, поднимался по лестнице и на повороте столкнулся с отцом. Это была их первая встреча после разговора о приглашении на обед в Тауэрс. Сквайр остановил сына, став прямо у него на пути.
– Собираешься ехать на встречу с этим мусью, мой мальчик? – сказал он полуутвердительно-полувопросительно.
– Нет, сэр. Я почти сразу послал с Джеймсом записку с отказом от приглашения. Для меня это не важно, то есть это большого значения не имеет.
– Зачем было ловить меня на слове, Роджер? – раздражительно сказал отец. – Все меня нынче ловят на слове. Неужели нельзя человеку немного посердиться, когда он устал и у него тяжело на сердце?
– Но, отец, я ни за что не хотел бы оказаться в доме, где к вам выказали неуважение.
– Нет-нет, мой мальчик, – слегка оживившись, ответил сквайр. – По-моему, это я выказал неуважение к ним. Они меня приглашали на обед после того, как милорда сделали наместником, раз за разом, а я у них ни разу не появился. Я считаю, что это я выказал к ним неуважение.
Ничего больше не было сказано на этот раз, но на другой день сквайр вновь остановил Роджера:
– Я тут заставил Джема примерить ливрею, которую он года три или четыре не надевал. Он слишком растолстел для нее.
– Ну, так ему не надо больше ее носить, правда? А парень Доусона будет ей только рад – у него совсем худо с одеждой.
– Да-да, но только кого же послать с тобой, когда ты поедешь в Тауэрс? Будет только вежливо съездить, после того как лорд Как-его-там взял на себя труд приехать сюда. Но я бы не хотел, чтобы ты ехал без грума.
– Дорогой отец, я не представляю, что мне делать с человеком, который едет у меня за спиной. Я сам могу найти дорогу к конюшне, или там будет кто-нибудь, чтобы взять у меня лошадь. Не беспокойтесь об этом.
– Ну, ты не Осборн, уж это точно. Может быть, с твоей стороны им это и не покажется странным. Но ты должен держаться достойно. И не забывай: ты из тех Хэмли, что жили на одной и той же земле сотни лет, а они – мишура, виги и появились в этом графстве только при королеве Анне.
Несколько дней после бала Синтия казалась апатичной и была очень молчалива. Молли, предвкушавшая не меньшее удовольствие от обсуждения с Синтией прошедшего празднества, чем от самого вечера, была разочарована, обнаружив, что всякая беседа на эту тему скорее избегается, чем поощряется. Правда, миссис Гибсон готова была сколько угодно раз пройтись по этой территории, но ее слова были похожи на готовое платье и не подходили для индивидуальных мыслей. Их мог бы использовать кто угодно, и, если только заменить имена, они могли бы послужить для описания любого бала. Она вновь и вновь повторяла одни и те же фразы, говоря о бале, и Молли заранее знала все реплики и их последовательность так, что это ее раздражало.
– Ах, мистер Осборн, вам следовало быть там! Я много раз себе говорила, что вам следовало быть там – вам и вашему брату, конечно.
– Я очень часто думал о вас в течение того вечера!
– Правда? По-моему, это очень любезно с вашей стороны. Синтия, дорогая, ты слышишь, что говорит мистер Осборн Хэмли? – обращаясь к Синтии, которая только что вошла в комнату. – Он думал обо всех нас в вечер бала.
– Он сделал больше, чем просто вспомнил о нас тогда, – сказала Синтия со своей мягкой, медлительной улыбкой. – Мы обязаны ему благодарностью за те красивые цветы, мама.
– О, вам не следует благодарить одного меня, – ответил Осборн. – Мысль, кажется, была моя, но все заботы на себя взял Роджер.
– Я считаю, что мысль – это все, – сказала миссис Гибсон. – Мысль духовна, а действие всего лишь материально.
Эта превосходная сентенция оказалась неожиданной даже для самой говорящей, впрочем в беседе, как та, что происходила в этот момент, не было надобности точно определять значение всего, что говорится.
– Я, однако, боюсь, цветы слишком запоздали, чтобы оказаться вам полезными, – продолжал Осборн. – Я повстречал Престона на следующее утро, и мы, конечно, говорили о бале. Мне жаль было узнать, что он опередил нас.
– Он прислал только один букет – для Синтии, – сказала Молли, поднимая глаза от работы. – И этот букет пришел уже после того, как мы получили цветы из Хэмли.
Молли взглянула на Синтию, прежде чем снова склонилась над своим шитьем. Лицо Синтии густо покраснело, и глаза ее гневно сверкали. Она и ее мать одновременно попытались заговорить, как только Молли замолчала, но Синтия задохнулась от гнева, и первое слово досталось миссис Гибсон:
– Букет от мистера Престона был формальным жестом. Такой букет кто угодно может купить в цветочном питомнике – мне всегда казалось, что в таких букетах отсутствует всякое чувство. Я бы, скорей, предпочла три ландыша, сорванные для меня человеком, который мне приятен, самому дорогому букету, который можно просто купить.
– Мистеру Престону не следовало говорить, что он опередил вас, – сказала Синтия. – Его букет принесли, как раз когда мы собирались выходить, и я тут же бросила его в камин.
