– Синтия, дорогая моя! – воскликнула миссис Гибсон (до этой минуты ей была неизвестна судьба букета). – Что подумает о тебе мистер Осборн Хэмли! Но, по правде говоря, я вполне могу тебя понять. Ты унаследовала мое чувство – мое предубеждение (сентиментальное, я согласна) – относительно купленных цветов.
После недолгого молчания Синтия сказала:
– Я использовала несколько из ваших цветов, мистер Хэмли, чтобы приколоть к волосам Молли. Я не смогла устоять перед искушением: их цвет так точно подходил к ее коралловым бусам, но, мне кажется, ее возмутило то, что была нарушена красота букета, так что я беру всю вину на себя.
– Букеты, как я уже сказал, составлял мой брат, но я уверен: он скорее пожелал бы увидеть цветы в волосах мисс Гибсон, чем в огне камина. Так что мистеру Престону повезло гораздо меньше.
Осборна весьма позабавила вся эта история, и он был не прочь поподробнее выяснить мотивы поступка Синтии. Он не расслышал, как Молли сказала тихим голосом, словно обращаясь к самой себе:
– Я сохранила свой букет таким, как он был прислан.
Ее слова заглушил голос миссис Гибсон, сменившей тему:
– Кстати, о ландышах. Правда ли, что в Херствуде растут лесные ландыши? Сейчас для них еще не пришло время, но, когда они зацветут, мне кажется, нам следует прогуляться туда, взяв корзинку с завтраком, – устроить небольшой пикник. Вы присоединитесь к нам, не правда ли? – обернулась она к Осборну. – По-моему, это очаровательный план. Вы могли бы приехать верхом в Холлингфорд и поставить свою лошадь здесь. Мы бы провели долгий день в лесу и вернулись бы домой к обеду. Только вообразите себе – обед с корзиной ландышей посреди стола!
– Мне бы очень хотелось, – сказал Осборн, – но меня может не быть дома. Я полагаю, Роджер, скорее всего, будет здесь в это время – через месяц.
Он намеревался поехать в Лондон и постараться продать свои стихи, а следом за тем поспешить в Уинчестер – это удовольствие он давно уже назначил на конец мая, и не только в своих мыслях, но и в письмах к жене.
– О, но вы непременно должны присоединиться к нам! Нам придется подождать мистера Осборна Хэмли – правда, Синтия?
– Боюсь, ландыши ждать не будут, – ответила Синтия.
– Ну что ж, придется отложить наш пикник до того, как зацветут дикие розы и жимолость. Вы ведь будете дома к этому времени? Или лондонский сезон предлагает слишком много соблазнов?
– Я не знаю точно, когда зацветает дикая роза.
– Как же так, вы поэт – и не знаете? Разве вы не помните эти строки:
– Да, но здесь не говорится, в какое время года наступает время роз, а я в своих передвижениях руководствуюсь скорее лунным календарем, чем цветочным. Вам лучше взять в компанию моего брата. Он в своей любви к цветам практик, а я только теоретик.
– Это красивое слово «теоретик» подразумевает, что вы невежественны? – спросила Синтия.
– Мы, конечно, всегда будем счастливы видеть у себя вашего брата, но почему нам нельзя при этом видеть и вас? Я, признаться, немного робею в присутствии такого, судя по всем отзывам, серьезного и ученого человека, как ваш брат. По мне, лучше маленькое очаровательное невежество, если уж мы должны называть это таким суровым словом.
Осборн поклонился. Ему была очень приятна эта ласковая лесть, хотя он прекрасно понимал, что это только лесть.
Этот дом, где его всегда ожидало общество двух милых девушек и успокоительная сладкоречивость их матери, составлял приятный контраст собственному его унылому дому. И это не говоря уже о разнице в ощущениях (сколь бы поэтической натурой он себя ни считал) между гостиной, полной цветов и знаков женского присутствия, где все стулья были удобны, а на всех столах находилось место для разных очаровательных вещиц, и парадной гостиной в доме, где все занавеси обветшали, все сиденья отличались неудобством и где дух женской заботы более не придавал изящества строгой расстановке мебели. А также еда, легкая и хорошо приготовленная, гораздо больше отвечала его вкусу и аппетиту, чем обильные и тяжелые блюда, приготовляемые слугами в Хэмли-Холле. Осборна начинало беспокоить то, что он впадает в привычку слишком часто бывать у Гибсонов (и отнюдь не потому, что он опасался последствий своих отношений с этими двумя молодыми девушками, поскольку никогда не относился к ним иначе, чем дружески; факт его женитьбы постоянно присутствовал в его сознании и Эме слишком прочно царила в его сердце, чтобы он помнил, что кто-то другой может увидеть в нем возможного мужа), но время от времени его посещала мысль, не злоупотребляет ли он гостеприимством, на которое в настоящее время не имеет возможности ответить.
