– Пожалуйста, не надо. Если бы вы знали, как я не люблю эмульсии и маскировки! Пусть будет горько… и если я иногда… если мне приходится… если я сама не всегда правдива, я, право, люблю правдивость в других… по крайней мере, иногда… – Она закончила эту фразу еще одной улыбкой, на этот раз слабой и неуверенной.
Надо сказать, что первым человеком, помимо родных, заметившим перемену во внешности и манере Синтии, был Роджер Хэмли – и это притом, что он не видел ее до того, как под воздействием «тошнотворных микстур» она начала поправляться. Но его взгляд почти не отрывался от нее в течение первых пяти минут, что он находился в комнате. Все то время, пока он пытался вести беседу с миссис Гибсон, отвечая на ее вежливые банальности, он изучал Синтию и при первой же удобной паузе подошел и остановился перед Молли так, чтобы оказаться между нею и остальными присутствовавшими, так как несколько гостей вошли вскоре после него.
– Молли, какой больной вид у вашей сестры! Что с ней? Она обращалась за врачебным советом? Вы должны извинить меня, но очень часто бывает, что люди, живущие вместе, в одном доме, не замечают первых проявлений болезни.
Любовь Молли к Синтии была крепка и неизменна, но если что и испытывало ее на прочность, так это усвоенная Роджером привычка, говоря с нею, постоянно называть Синтию ее сестрой. Услышав от кого-нибудь другого, она не придала бы этому ни малейшего значения и даже едва ли заметила бы, но, когда это выражение использовал Роджер, оно оскорбляло ее слух и сердце, и в словах и тоне ее ответа прозвучала неприязненная краткость:
– Просто она переутомилась на бале. Папа уже осмотрел ее и сказал, что скоро все будет в порядке.
– Я вот думаю, не нужна ли ей перемена воздуха? – задумчиво сказал Роджер. – Я бы хотел… я очень хотел бы, чтобы мы могли пригласить ее в Хэмли-Холл, и вас и вашу матушку тоже, конечно. Но я не вижу, как это можно было бы сделать, а как было бы чудесно!
Молли подумала, что визит в Холл при таких обстоятельствах был бы совсем иным, чем все ее прежние, и что она едва ли может сказать, хотелось бы ей этого или нет.
Роджер продолжал:
– Вам вовремя привезли наши цветы? Вы представить себе не можете, как часто я думал о вас в тот вечер! И вы получили от него удовольствие, правда? И у вас было много приятных кавалеров и все, что делает первый бал восхитительным? Я слышал, что ваша сестра танцевала все танцы до одного.
– Там было очень приятно, – спокойно ответила Молли. – Но все же я не думаю, что мне вскоре снова захочется поехать на бал. Слишком много беспокойства с ним связано.
– А, вы имеете в виду сестру и ее нездоровье?
– Нет, не это, – откровенно ответила Молли. – Я имею в виду платье, приготовления и усталость на другой день.
Пусть, если хочет, считает ее бесчувственной – самой ей казалось, что она как раз слишком много чувствует сейчас, и это заставляет ее сердце странно сжиматься. Но он, по своей прирожденной доброте, не усмотрел никакой бесчувственности в ее словах. Перед самым уходом, на глазах у всех, держа ее за руку и прощаясь с ней, он сказал тихо, чтобы не слышали окружающие:
– Не могу ли я что-нибудь сделать для вашей сестры? Вы знаете, у нас много книг, если она любит читать. – Не получив от Молли в ответ утвердительного взгляда или слова, он продолжал: – Или цветы? Она любит цветы. Да! Наша ранняя клубника как раз поспевает. Я привезу завтра.
– Я уверена, ей понравится, – сказала Молли.
По той или иной причине, неизвестной Гибсонам, между визитами Осборна случился непривычно долгий перерыв, тогда как Роджер приезжал едва ли не каждый день, всякий раз с каким-нибудь свежим приношением, с помощью которого открыто пытался, по мере сил, облегчить недомогание Синтии. Ее манера обращения с ним была такой мягкой и благосклонной, что миссис Гибсон встревожилась, как бы, несмотря на свою «неотесанность» (как она это предпочитала называть), он не оказался предпочтен Осборну, который, по мнению миссис Гибсон, так странно пренебрегал собственными интересами. Она исподтишка изобретала множество способов выказывать Роджеру оскорбительное пренебрежение, но мотивы ее поведения были непостижимы для его великодушной натуры, и потому проявления этой враждебности не достигали своей цели, а стрелы ее попадали в Молли. В детстве ее часто называли непослушной и вспыльчивой, и теперь она думала, что начинает понимать, какой у нее и в самом деле неистовый нрав. От того, что вроде бы не досаждало Роджеру и не раздражало Синтию, у Молли вскипала кровь, и, раз обнаружив стремление миссис Гибсон делать посещения Роджера более краткими и менее частыми, она была постоянно настороже, подстерегая проявления этого ее желания. Она читала мысли мачехи, когда та упоминала о слабости здоровья сквайра: каково ему, когда Осборна нет в Хэмли-Холле, а Роджер так часто проводит дни с друзьями.
