Манера речи и поведения Осборна, вполне возможно, могла бы быть той же, что и прежде, окажись он вдруг среди новых для него людей, но Молли видела его лишь в их собственном кругу, где он был в положении, бесспорно, близкого человека. И все же, вне всяких сомнений, он изменился к лучшему, хотя, быть может, и не в такой степени, как полагала Молли, и это преувеличение с ее стороны возникло, вполне естественно, из того факта, что он, заметив горячее восхищение Роджера Синтией, отошел в сторону, уступая дорогу брату. Не желая вторгаться в отношения между Роджером и Синтией, он обычно шел беседовать с Молли. Из двух девушек Осборн, пожалуй, отдавал Молли предпочтение: с нею не было необходимости старательно поддерживать разговор, если в данную минуту не было к тому желания, и отношения между ними были того счастливого свойства, когда молчание позволительно и когда нет нужды усилием преодолевать владеющее тобой настроение. Впрочем, порой на Осборна находила прихоть вновь обратиться к своей прежней критической и взыскательной манере, и тогда он имел обыкновение поддразнивать Роджера, настаивая на том, что Молли привлекательнее Синтии.
– Попомни мои слова, Роджер. Через пять лет бело-розовая красота Синтии чуть огрубеет, фигура слегка отяжелеет, тогда как Молли лишь достигнет более совершенной грациозности. Я уверен, что эта девочка еще не перестала расти, – она сейчас определенно выше, чем была, когда я впервые увидел ее прошлым летом.
– Глаза мисс Киркпатрик всегда будут оставаться совершенством. Не представляю, чтобы какие-нибудь другие могли с ними сравниться, – они такие мягкие, серьезные, проникающие в душу, нежные. А какой божественный цвет! Я часто пытаюсь найти что-нибудь в природе, что могло бы сравниться с ними. Они не напоминают фиалки – фиалково-голубой цвет говорил бы о физической слабости зрения. Их цвет не похож на синеву неба – в ней есть что-то жестокое.
– Ну, хватит перебирать оттенки, а то ты словно торговец тканями, а ее глаза – кусочек тесьмы. Скажи просто: «Ее глаза – путеводные звезды», и дело с концом. Я утверждаю, что серые глаза и загнутые черные ресницы Молли оставляют позади всех других молодых женщин, но это все, разумеется, дело вкуса.
И вот теперь оба – и Осборн, и Роджер – уехали. Несмотря на все, что говорила миссис Гибсон о несвоевременности и назойливости визитов Роджера, теперь, когда визиты эти совершенно прекратились, она начала чувствовать, что они вносили очень приятное разнообразие. С ними появлялось дыхание иной жизни, чем та, что царила в Холлингфорде. Роджер и его брат всегда были готовы исполнить бесконечное множество мелких дел, какие только мужчина может сделать для женщин, оказать небольшие услуги, на которые у мистера Гибсона, при его занятости, не хватало времени. Практика доброго доктора ширилась. Он думал, что этим обязан своему возросшему мастерству и опыту, и был бы, вероятно, сильно уязвлен, доведись ему узнать, как много из его пациентов посылали за ним единственно по той причине, что он постоянно пользует обитателей Тауэрс. Нечто в этом роде, по-видимому, было учтено в низком уровне оплаты, установленной с давнего времени семейством Камнор. Сами деньги, получаемые им за посещения Тауэрс, едва покрывали расходы на лошадь, но как некогда, в более молодые свои годы, выразилась леди Камнор:
– Это такое преимущество для человека, только начинающего самостоятельно практиковать, – иметь возможность говорить, что он постоянный доктор в этом доме!
Таким манером престиж был молчаливо продан и оплачен, но ни покупающий, ни продающий не определили природу сделки.
В целом, то, что мистер Гибсон проводил так много времени вне дома, было к лучшему. Порой он и сам думал так, слушая жалобные сетования или милую болтовню жены по поводу совершеннейших пустяков и понимая, как поверхностны и мелочны по своей природе все ее утонченные чувства.
