– Выбрось это из головы! Должен же я когда-то найти дело для себя, вот я и присматривался. К тому же я хочу, чтобы отец продолжил заниматься своим осушением: ему это было бы полезно и для здоровья, и для состояния духа. Если я смогу предоставить ему какую-то часть нужных для этого денег, вы оба будете выплачивать мне проценты до возвращения капитала.
– Роджер, ты – провидение нашей семьи! – воскликнул Осборн в порыве внезапного восхищения поведением брата, забывая сравнить его со своим.
Таким образом, Роджер уехал в Лондон, а за ним последовал Осборн, и в течение двух-трех недель Гибсоны не видели братьев. Но как волна сменяет волну, так один интерес сменяется другим. «Семейство», как их называли, приехало на осень в Тауэрс, и опять дом был полон посетителей, и слуги, кареты и ливреи из Тауэрс вновь замелькали на двух улицах Холлингфорда, как это десятки лет происходило в осеннее время.
Так изо дня в день движется круговорот жизни. Миссис Гибсон находила перспективу общения с обитателями поместья гораздо более волнующей, чем визиты Роджера или более редкие посещения Осборна Хэмли. Синтия издавна питала неприязнь к этому знатному семейству, которое так много выказывало внимания ее матери и так мало – ей в те дни, когда маленькой девочкой она жаждала любви и не находила ее. Кроме того, ей не хватало ее покорного раба. Хотя она не испытывала к Роджеру и тысячной доли того, что он испытывал к ней, тем не менее находила весьма приятным, что человек, внушающий ей бесспорное уважение, пользующийся уважением окружающих, был покорен ее взгляду, с радостью исполнял каждое едва высказанное ею пожелание, что для него всякое произнесенное ею слово было перл, всякий поступок – явление небесной благодати и что в мыслях его она царила безраздельно. Она не пребывала в скромном неведении о своих чарах, но и не была при этом тщеславной. Она знала о его обожании, и, когда теперь, в силу обстоятельств, оказалась его лишена, ей его очень не хватало. Граф и графиня, лорд Холлингфорд и леди Харриет, лорды и леди вообще, ливреи, платья, ягдташи с дичью и слухи о прогулках верхом ничего для нее не значили в сравнении с отсутствием Роджера. И все же она не любила его. Нет, она его не любила. Молли знала, что Синтия его не любит, и испытывала гнев, когда раз за разом ей приходилось убеждаться в этом. О собственных чувствах Молли не знала. Роджер не испытывал большого интереса к тому, каковы они могут быть, тогда как сама жизнь его, казалось, зависела от того, что чувствует и думает Синтия. Молли безошибочно читала в сердце своей сестры и знала, что Синтия Роджера не любит. Молли готова была плакать слезами горького сожаления о неоцененном сокровище, лежащем у ног Синтии, и это было бы бескорыстное сожаление. Это была та самая извечная пылкая нежность:
Любовь Синтии была луной, к которой стремился Роджер, и Молли знала, что она далека и недостижима, иначе напрягла бы все силы сердца, чтобы дотянуться до нее ради Роджера.
«Я – его сестра, – говорила она себе. – Те давние узы не разорваны, хотя он слишком поглощен Синтией, чтобы говорить о них сейчас. Его мать называла меня Фанни, и это было словно удочерение. Я должна ждать, наблюдать и смотреть – не могу ли я сделать что-нибудь для своего брата».
Как-то раз леди Харриет приехала навестить Гибсонов или, скорее, миссис Гибсон, которая была по-прежнему ревниво озабочена тем, чтобы кто-нибудь, кроме нее, не счел себя состоящим в близких отношениях со знатным семейством или хотя бы посвященным в его планы. Мистер Гибсон мог знать столько же, сколько и она, но его профессия обязывала к сохранению тайны. За пределами семейного круга она предполагала соперника в мистере Престоне, и он, зная об этом, с азартом поддразнивал ее, изображая посвященность в семейные планы и деловые подробности, ей неизвестные. В своем доме она ревниво относилась к тому расположению, которое леди Харриет явно возымела к ее падчерице, и исподтишка изобретала способы ставить преграды на пути слишком частого общения между ними. Эти преграды напоминали рыцарский щит из старой сказки, золотой с одной стороны и серебряный – с другой, который видели два путника, приближаясь к нему с противоположных сторон. Только леди Харриет видела ровное и яркое золотое сияние, а бедная Молли – лишь тусклый и тяжелый свинец. Леди Харриет говорилось, что «Молли нет дома; она будет очень жалеть, что разминулась с вами, но она должна была повидаться со старыми друзьями своей матери, которых ей не следует забывать: как я ей сказала, постоянство – это все. Ведь это у Стерна, по-моему, сказано: „Своих и своей матери друзей не забывай“[73]. Но, дорогая леди Харриет, вы ведь дождетесь ее, правда? Я знаю, как вы ее любите. Я даже, – добавляла она с притворной игривостью, – иногда говорю, что вы приходите больше для того, чтобы повидать ее, чем вашу бедную старую Клэр».
А Молли перед тем было сказано:
