– Вот и прекрасно, дорогая леди Харриет! Вы представить себе не можете, какое это удовольствие для меня – приветствовать вас у моего очага в моем скромном доме.
– Скромном! Ну-ну, Клэр, это уж, прошу прощения, чушь. Я никак не могу назвать эту милую маленькую гостиную частью «скромного дома». Она так удобна, в ней столько всяких очаровательных вещиц!
– Ах, как мала она должна вам казаться! Даже мне поначалу пришлось привыкать к ней.
– Что ж, возможно, наша классная комната была больше, но вспомните, какой пустой и голой она была – ничего, кроме сосновых столов, покрытых клеенкой, и парт. О, право, Клэр, я совершенно согласна с мамой, которая все время говорит, что вам очень повезло. А мистер Гибсон! Какой приятный, какой прекрасно образованный человек!
– Да, это правда, – медленно промолвила его жена, словно не желая сразу же расставаться со своей ролью жертвы обстоятельств. – Он очень приятный. Очень. Только мы так мало видим его! И конечно, он приезжает домой усталый, голодный, и ему не до разговоров со своей семьей, а хочется поскорее уйти спать.
– Ну, полно, полно вам, – сказала леди Харриет. – Теперь моя очередь. Мы выслушали жалобы жены врача, теперь слушайте стенания дочери пэра. Наш дом
– За одиночеством?! – воскликнула миссис Гибсон. – Вы хотите остаться в одиночестве? – спросила она огорченно.
– Да нет же, глупенькая вы милая женщина! Моему одиночеству нужен слушатель, которому я могу сказать: «Как прекрасно одиночество!» Но я устала от обязанности развлекать. Папа такой радушный человек – он каждого встреченного приятеля зовет приехать погостить. Мама по-настоящему больна, но она не желает расставаться с репутацией здорового человека, потому что всю жизнь считала болезнь отсутствием самоконтроля. Поэтому ее утомляет и тревожит толпа людей, которые с разинутыми ртами ждут каких-нибудь развлечений, как выводок птенцов в гнезде. Поэтому мне и приходится быть птицей-родителем и рассовывать корм в их желтые кожистые клювы, а они его заглатывают прежде, чем я успеваю придумать, где найти новый. О, это развлечение в самом буквальном, самом тоскливом смысле этого слова. Так что сегодня утром я выдумала несколько разных предлогов и приехала сюда за тишиной и утешительной возможностью пожаловаться!
Леди Харриет откинулась на спинку кресла и зевнула. Миссис Гибсон взяла ее светлость за руку и ласково проворковала:
– Бедная леди Харриет!
Помолчав, леди Харриет выпрямилась в кресле и сказала:
– Я считала вас своим главным авторитетом в вопросах морали, когда была маленькой девочкой. Скажите мне, вы считаете, что лгать дурно?
– Дорогая! Как можно задавать такой вопрос? Разумеется, это очень дурно, даже очень грешно, можно сказать. Но я же знаю, что вы просто шутили, когда говорили, что солгали.
– Нет, совсем не шутила. Я солгала самым что ни на есть настоящим образом. Я сказала: «Я обязана поехать в Холлингфорд по делу», тогда как правда заключалась в том, что никакого обязательства не было: одно только нестерпимое желание освободиться на час-другой от своих гостей, а мое единственное дело – приехать сюда, зевать, жаловаться и сидеть развалясь, в свое удовольствие. Я и правда думаю, что у меня нехорошо на душе из-за того, что я наврала, как выражаются дети.
– Но дорогая леди Харриет, – сказала миссис Гибсон, слегка недоумевая, что же на самом деле означают слова, которые вертятся у нее на языке, – я уверена, что вы думали, что имели в виду то, что вы говорили, когда говорили это.
– Нет, не думала, – вставила леди Харриет.
– И, кроме того, виноваты эти надоедливые люди, которые довели вас до такого состояния. Да, это, конечно же, их вина, а не ваша. Ну и потом, вы ведь знаете, что такое светские условности, – ах, как они сковывают человека!
Леди Харриет помолчала с минуту, а потом спросила:
– Скажите мне, Клэр, вам ведь случалось лгать?
– Леди Харриет! По-моему, вы могли бы знать меня лучше, но я понимаю, что вы не то хотели сказать.
– Нет, именно то. Во всяком случае, вам, должно быть, приходилось лгать для благой цели. Как вы себя чувствовали после этого?
– Если бы когда-нибудь пришлось, я бы чувствовала себя ужасно. Я умерла бы от угрызений совести. «Правду, только правду и ничего, кроме правды» – мне всегда казалось, что это такие прекрасные слова. Ну и притом, в моей натуре столько несгибаемости, а в нашей сфере жизни так мало соблазнов, и если мы скромны, то мы и просты, и не скованы этикетом.
– Значит, вы очень осуждаете меня? Если меня осудит кто-нибудь другой, мне не будет так неприятно из-за того, что я сказала сегодня утром.
– Я никоим образом никогда не осуждала вас, даже в самой глубине души, дорогая леди Харриет! Осуждать вас! Это была бы самонадеянность с моей стороны.
