Но этих последних слов Молли уже не слышала. Она убежала наверх и закрыла за собою дверь. Сама того не замечая, она принесла с собой лист, наполненный ежевикой, но что теперь для Синтии ежевика? Молли чувствовала, что не может понять всего этого, но что она вообще могла понять? Ничего. Несколько минут мысли ее были в таком великом смятении, что она не понимала ничего, лишь ощущала, что ее «уносит земли дневной дорогой со скалами, деревьями, камнями»[77] при полном ее безволии, словно она уже умерла. Потом она почувствовала невыносимую духоту в комнате и машинально подошла к открытому окну, жадно глотая воздух. Постепенно мягкий и мирный вид, открывающийся из окна, проник в ее сознание и успокоил гудящий хаос. За окном, купаясь в почти горизонтальных лучах осеннего солнца, лежал пейзаж, знакомый и любимый с детства, такой же спокойный, наполненный тихим гудением жизни, каким он был в этот час для многих поколений людей. Осенние цветы сверкали яркими красками в саду под окном, ленивые коровы на соседнем лугу жевали свою жвачку в зеленой отаве, в домах за лугом хозяйки разводили огонь в ожидании возвращения домой мужей, и мягкие кольца голубых дымков поднимались в неподвижный воздух, веселые крики отпущенных из школы ребятишек доносились издалека, а она… И тут она услышала звуки совсем поблизости: открылась дверь, послышались шаги на нижнем лестничном марше. Не может быть, чтобы он ушел, даже не повидав ее. Он никогда, никогда не мог поступить так жестоко, никогда не забыл бы про бедную маленькую Молли, как бы счастлив он ни был! Нет! Послышались шаги и голоса, дверь гостиной отворилась и опять захлопнулась. Молли опустила голову на руки, лежащие на подоконнике, и заплакала: она уже настолько ни во что не верила, что ей пришла мысль, что он может уехать, не простившись с ней – с ней, которую так любила его мать и называла именем его умершей сестры. И, вспомнив, как нежно любила ее миссис Хэмли, она заплакала еще горше о том, что такая любовь к ней исчезла с лица земли. Внезапно послышалось, как дверь гостиной открылась, и было слышно, как кто-то поднимается по лестнице. Это были шаги Синтии. Молли поспешно вытерла глаза, встала и попыталась придать себе беззаботный вид. Только это она и успела сделать перед тем, как Синтия, постояв несколько секунд перед закрытой дверью, постучала и, когда Молли отозвалась, сказала, не открывая дверь:
– Молли, мистер Роджер Хэмли здесь и хочет проститься с тобой перед отъездом.
Затем она сошла вниз, словно стараясь в этот момент избежать даже самого краткого тет-а-тет с Молли. Сделав глубокий вдох и решившись, как ребенок решается проглотить горькое лекарство, Молли спустилась в гостиную.
Когда Молли вошла, Роджер очень серьезно говорил о чем-то с миссис Гибсон, стоя в нише окна. Синтия стояла рядом и слушала, но не принимала участия в разговоре. Глаза ее были опущены, и она не подняла их, когда Молли застенчиво приблизилась.
Роджер говорил:
– Я никогда не простил бы себе, если бы принял ее обещание. Она будет свободна до моего возвращения, но надежда, эти слова, ее чудесная доброта сделали меня невыразимо счастливым. Молли! – внезапно вспомнил он о ее присутствии. Он повернулся к ней и взял ее руку в свои. – Я думаю, вы давно разгадали мой секрет – правда? Я одно время хотел поговорить с вами перед отъездом и во всем этом вам признаться. Но искушение было слишком велико – я сказал Синтии, как нежно я люблю ее, насколько мне хватило слов, и она говорит… – тут поглядел со страстным восторгом на Синтию и, по-видимому, забыл при этом, что так и не закончил фразу, обращенную к Молли.
Синтия, похоже, не склонна была повторять сказанное ею, что бы это ни было, но за нее сказала мать:
– Я уверена, что моя дорогая девочка ценит вашу любовь так, как она должна быть ценима. И я уверена, – добавила она, глядя на Синтию и Роджера с многозначительным лукавством, – что я могла бы кое-что рассказать о причине ее нездоровья весной.
– Мама, – внезапно оборвала ее Синтия, – ты знаешь, что ничего подобного не было. Пожалуйста, не изобретай историй обо мне. Я обручилась с мистером Роджером Хэмли, и этого достаточно.
– Достаточно! Более чем достаточно! – сказал Роджер. – Я не приму вашего обещания. Я им связан, но вы свободны. Я рад, что я связан, – это делает меня счастливым и спокойным, но, принимая в расчет все случайности, которые возможны в ближайшие два года, вы не должны считать себя связанной обещанием.
Синтия ответила не сразу, она явно что-то обдумывала. Слово взяла миссис Гибсон:
– Вы очень великодушны. Может быть, лучше не упоминать об этом.
– Я бы предпочла хранить это в тайне, – сказала Синтия, перебивая ее.
