Молли не обернулась ей навстречу, и Синтия, подойдя сзади, обняла Молли за талию, заглянула через ее плечо и подставила губы для поцелуя. Молли не могла устоять перед этой молчаливой просьбой о ласке. Но за минуту до этого она поймала в зеркале отражение их обеих: себя – бледной, с покрасневшими глазами, темными от ежевичного сока губами, спутанными локонами, в сдвинутом набок капоре, в порванном платье; и по контрасту Синтии – яркой и цветущей, в безупречно аккуратном и элегантном платье. «Ничего удивительного!» – подумала бедная Молли, поворачиваясь, обнимая Синтию и на миг положив голову ей на плечо, свою усталую, раскалывающуюся от боли голову, ища ласки и утешения в эту важную минуту. В следующее мгновение она выпрямилась, взяла Синтию за руки, чуть отстраняя от себя, чтобы лучше видеть ее лицо:
– Синтия, ты нежно любишь его, правда?
Синтия чуть отодвинулась в сторону от проникающей пристальности этих глаз.
– Ты говоришь так торжественно, точно заклинаешь, Молли! – сказала она, поначалу слегка посмеиваясь, чтобы прикрыть некоторую нервозность, а потом подняла глаза на Молли. – Разве тебе не кажется, что я представила тому доказательство? Но ведь ты знаешь – я часто говорила тебе, что не обладаю даром любить; почти то же я сказала и ему. Я могу уважать и, пожалуй, могу восхищаться, человек может мне нравиться, но я никогда не потеряю голову от любви к кому бы то ни было, даже к тебе, моя маленькая Молли, а я уверена, что люблю тебя больше, чем…
– Нет, не говори! – прервала Молли, закрывая ладонью рот Синтии с какой-то почти неистовой нетерпимостью. – Не говори, не говори так, я не стану тебя слушать. Мне не надо было спрашивать – это заставляет тебя говорить неправду!
– Да что с тобой, Молли? – Синтия в свою очередь пристально вгляделась в ее лицо. – Можно подумать, ты сама его любишь.
– Я? – произнесла Молли, и внезапно вся кровь прилила к ее сердцу, потом отхлынула, и она обрела смелость заговорить и сказать правду, в которую верила, но не настоящую, не истинную правду. – Да, я люблю его: я считаю, что ты завоевала любовь выдающегося человека. Я горжусь, когда вспоминаю, что он был для меня как брат, и люблю его как сестра. И я люблю тебя вдвойне за то, что он почтил тебя своей любовью.
– Не слишком лестный комплимент! – рассмеялась Синтия, слушая, однако, с удовольствием похвалы своему избраннику, готовая даже несколько приуменьшить его достоинства, чтобы услышать новые похвалы. – Он, пожалуй, очень неплох и слишком умный и ученый для такой глупой девицы, как я, но даже ты должна признать, что он совсем не красив и очень неловок, а я люблю красивые вещи и красивых людей.
– Синтия, я не стану говорить с тобой о нем. Ты сама знаешь, что думаешь не так, как говоришь, а говоришь это только из чувства противоречия, потому что я хвалю его. Я не позволю тебе принижать его, даже в шутку.
– Ну, тогда мы совсем не будем говорить о нем. Я очень удивилась, когда он заговорил… так… – Румянец и ямочки на щеках Синтии были очаровательны, когда она вспомнила его слова и то, как он глядел на нее. Потом она внезапно вернулась к действительности, и взгляд ее упал на лист, наполненный ягодами, – широкий зеленый лист, такой упругий и свежий, когда Молли сорвала его час назад, а теперь мятый, вялый, умирающий. Глаза Молли тоже остановились на нем, и она ощутила странную сочувственную жалость к бедному, неодушевленному листу. – О, какая ежевика! Я знаю – ты собрала ее для меня! – воскликнула Синтия, садясь и с изяществом принимаясь за ягоды, легко прикасаясь к ним кончиками тонких пальцев и по одной аккуратно отправляя в рот. Съев почти половину, она вдруг остановилась. – Как бы мне хотелось доехать с ним до Парижа! – воскликнула она. – Я полагаю, это было бы не совсем прилично, но как приятно! Я помню, в Булони, – она бросила в рот еще ягоду, – я так завидовала англичанам, которые ехали в Париж! Мне тогда казалось, что в Булони не остается никого, кроме нудных, глупых школьниц.
– Когда он там будет? – спросила Молли.
– Он сказал, в среду. Я должна написать ему туда. По крайней мере, он собирается написать мне.
Молли принялась спокойно и деловито за починку своего платья. Она по большей части молчала. Синтия, хотя сидела тихо, казалась очень неспокойной. Как хотелось Молли, чтобы она ушла!
– Быть может, в конце концов, – сказала Синтия после длительного размышления, – мы никогда не поженимся.
– К чему ты так говоришь? – почти резко спросила Молли. – У тебя нет никаких причин так думать. Не понимаю, как ты можешь хоть на минуту допустить такую мысль.
