– Кто сказал… – начал он снова, еще более суровым голосом, чем прежде.
– Ну, если вы непременно хотите знать и поднимаете такой шум из-за этого, – сказала она, доведенная до крайности, – так вы сами сказали – вы или доктор Николс, я уже точно не помню.
– Я никогда не говорил с вами об этом, и я не поверю, чтобы это сделал Николс. Лучше скажите мне сразу, на что вы намекаете, потому что я твердо решил выяснить это прежде, чем мы выйдем из этой комнаты.
– Зачем только я снова вышла замуж? – произнесла она, теперь уже плача по-настоящему и оглядываясь по сторонам, словно в тщетной попытке отыскать хотя бы мышиную норку и спрятаться. И тут, словно вид двери в кладовку придал ей храбрости, она повернулась к мужу. – Не надо было так громко говорить о ваших медицинских секретах, если вы не хотите, чтобы люди их слышали. Мне понадобилось пойти в кладовку в тот день, когда здесь был доктор Николс. Кухарке нужна была банка овощей в маринаде, и она остановила меня, как раз когда я собиралась выйти из дому, и уверяю вас, для меня в этом не было никакого удовольствия: я так боялась запачкать перчатки, а все ради того, чтобы у вас был хороший обед.
У нее был такой вид, словно она вот-вот снова заплачет, но он хмуро сделал ей знак продолжать, сказав лишь:
– Итак, вы, как я понял, подслушали наш разговор.
– Не весь, – ответила она с готовностью, почти испытав облегчение, оттого, что он таким образом помог ей в вынужденном признании. – Только одну-две фразы.
– И какие же? – спросил он.
– Ну, вы как раз в это время что-то говорили, и доктор Николс заметил: «Если у него аневризма аорты, то его дни сочтены».
– Так. Что-нибудь еще?
– Да. Вы сказали: «Молю Бога, чтобы я ошибался, но, по-моему, симптомы проявляются достаточно отчетливо».
– А откуда вы знаете, что мы говорили об Осборне Хэмли? – спросил он, быть может надеясь сбить ее со следа.
Но как только она почувствовала, что он опускается до ее уровня хитростей и уловок, она тотчас осмелела и заговорила совершенно иным тоном по сравнению с недавним, трусливым:
– Я знала. Я слышала, как вы оба упоминали его имя еще до того, как я стала слушать.
– Так вы признаете, что вы слушали?
– Да, – ответила она, слегка поколебавшись.
– А как же, позвольте узнать, вы сумели так хорошо запомнить название болезни, о которой шла речь?
– А потому что я пошла… ну, не сердитесь. Я, право, не вижу никакой беды в том, что я сделала…
– Хватит заговаривать гнев. Вы пошли…
– В приемную. И посмотрела в справочнике. Почему мне нельзя было это сделать?
Мистер Гибсон не ответил. И не взглянул на нее. Лицо его было очень бледно, лоб нахмурен, губы сжаты. Наконец он очнулся от своего раздумья, вздохнул и сказал:
– Ну что ж! Я полагаю, как замесил, так и пеки.
– Не понимаю, что вы этим хотите сказать, – недовольно заметила жена.
– Возможно, – ответил он. – Я полагаю, именно то, что вы тогда услышали, заставило вас изменить свое поведение по отношению к Роджеру Хэмли? Я заметил, насколько вежливее вы стали с ним в последнее время.
– Если вы хотите сказать, что он стал мне приятен так же, как Осборн, то вы очень ошибаетесь. Нет, даже теперь, когда он сделал предложение Синтии и должен стать моим зятем.
– Позвольте мне представить полную картину. Вы подслушали наш разговор (должен признать, мы говорили именно об Осборне, хотя я намерен чуть позже еще кое-что сказать об этом), и тогда, если я правильно понимаю, вы изменили свое отношение к Роджеру и стали принимать его в этом доме приветливее, чем прежде, видя в нем теперь ближайшего наследника поместья Хэмли?
– Я не понимаю, что вы хотите сказать этим словом – «ближайшего»?
– Так пойдите в мою приемную и посмотрите в словаре! – ответил он, впервые на протяжении этого разговора теряя терпение.
– Я знала, – проговорила она сквозь рыдания, – что Роджер влюблен в Синтию, – это всякому было видно, а так как Роджер всего лишь младший сын и у него нет профессии и вообще ничего, кроме его стипендии, я считала правильным не поощрять его, как поступил бы каждый, у кого есть хоть крупица здравого смысла, потому что я не видала более неуклюжего, вульгарного, неловкого и тупого субъекта – из тех, я хочу сказать, кого можно назвать приличными людьми.
– Осторожнее. Вам вскоре придется взять свои слова обратно, когда вы станете воображать, что ему когда-нибудь достанется Хэмли.
– Нет, не придется, – сказала она, не понимая, к чему он клонит. – Вы недовольны потому, что он полюбил не Молли, и, по-моему, вы очень несправедливы по отношению к моей бедной девочке, оставшейся без отца. Я считаю, что я всегда соблюдала интересы Молли – так, словно она моя собственная дочь.
Мистер Гибсон был слишком равнодушен к такому обвинению, чтобы обратить на него внимание. Он вернулся к тому, что было для него гораздо важнее:
