– Я вот что хочу во всем этом выяснить. Переменили вы или нет свое поведение по отношению к Роджеру вследствие того, что подслушали из моей профессиональной беседы с доктором Николсом? Стали ли вы с тех пор поощрять его ухаживания за Синтией, поняв из этой беседы, что у него появилась реальная возможность унаследовать Хэмли?
– Ну, вероятно, да, – неохотно ответила она. – Если и так, я не вижу в этом ничего плохого, так что незачем допрашивать меня, точно я перед судом. Он был влюблен в Синтию задолго до этого разговора, и ей он очень нравился. Не мне было препятствовать истинной любви. Я не знаю, как еще, по-вашему, мать может проявить любовь к дочери, если ей нельзя обратить случайное обстоятельство к ее пользе. Синтия вполне могла бы умереть от несчастной любви – у ее бедного отца была чахотка.
– Вы разве не знаете, что все профессиональные разговоры конфиденциальны? Что для меня было бы самым позорным делом выдать секрет, который я узнал в ходе исполнения своих профессиональных обязанностей?
– Да, конечно. Для вас.
– Так! А разве вы и я во всех подобных вопросах не единое целое? Если вы совершите бесчестный поступок, то и я буду обвинен в этом бесчестье. Если для меня было бы величайшим бесчестьем выдать профессиональную тайну, то чем была бы попытка извлечь выгоду из знания ее?
Он изо всех сил старался сохранить терпение, но проступок был из числа тех, что невыносимо досаждали ему.
– Не знаю, что вы подразумеваете под «извлечением выгоды». Извлекать выгоду из привязанности дочери – это последнее, что я стала бы делать. Мне казалось, что вы будете рады удачно выдать Синтию замуж и избавиться от забот о ней.
Мистер Гибсон поднялся и стал ходить по комнате, засунув руки в карманы. Раз или два он начинал говорить, но тут же нетерпеливо прерывал сам себя.
– Не знаю, что вам сказать, – заговорил он наконец. – Вы или не можете, или не хотите понять. Я рад, что Синтия живет с нами. Я встретил ее с искренней радостью и от души надеюсь, что она будет считать этот дом своим домом так же, как моя дочь. Но в будущем я должен выглядывать за дверь и запирать на двойной замок все подступы к дому, если буду настолько глуп, чтобы… Однако это дело прошлое, и мне теперь только остается не допустить, насколько это в моей власти, чтобы это повторилось в будущем. А теперь послушаем, как обстоят дела в настоящем.
– Я не думаю, что мне следует рассказывать вам об этом. Это секрет, как и ваши тайны.
– Очень хорошо; вы уже сказали мне достаточно, чтобы поступать в соответствии с этим, что я всенепременно и сделаю. Я только на днях обещал сквайру, что дам ему знать, если заподозрю что-либо – какую-либо любовную историю, осложнение, тем более помолвку между одним из его сыновей и нашими девочками.
– Но это не помолвка – он настоял на этом. Если бы вы только выслушали меня, я бы вам все рассказала. Только я очень надеюсь, что вы ничего не скажете сквайру и всем остальным. Синтия так просила, чтобы никто об этом не знал. Только моя несчастная откровенность поставила меня в такое неприятное положение. Я никогда не могла хранить секреты от тех, кого люблю.
– Я должен рассказать сквайру. Я ни слова не скажу никому другому. И насколько же, по-вашему, согласуется с вашей обычной откровенностью то, что вы подслушали наш разговор и ни словом не упомянули об этом мне? Я смог бы вам тогда сказать, что мнение доктора Николса решительно расходится с моим и он уверен, что нездоровье Осборна, по поводу которого я с ним консультировался, всего лишь временное. Доктор Николс сказал бы вам, что Осборн, как и все, может жить, жениться и иметь детей.
Если мистер Гибсон и проявил некоторую ловкость, построив свою речь так, чтобы скрыть собственное мнение, то миссис Гибсон не была настолько сообразительна, чтобы это заметить. Она пришла в смятение. Мистер Гибсон наслаждался этим смятением: оно почти восстановило его привычное состояние духа.
– Давайте подробно рассмотрим это несчастье, поскольку я вижу, что вы считаете его таковым, – сказал он.
– Нет, не то чтобы несчастье, – сказала она. – Но конечно, если бы я знала мнение доктора Николса… – Она остановилась в нерешительности.
– Теперь вы видите, насколько полезно всегда консультироваться со мной, – серьезно продолжал он. – Синтия обручена…
– Не обручена, я уже говорила вам. Он не допустил, чтобы это считалось обручением с ее стороны.
– Хорошо – связана любовными отношениями с молодым человеком двадцати трех лет. Не имеющим ничего, кроме своей стипендии и шанса унаследовать поместье, обремененное долгами, не приобретшим даже профессии, уехавшим за границу на два года – и я должен завтра поехать и сказать все это его отцу.
– Дорогой, пожалуйста, скажите ему, что, если ему это не нравится, ему достаточно высказать свое мнение.
– Я не думаю, что вы имеете право действовать без Синтии в таком деле. И если я не ошибаюсь, у Синтии будет свое, весьма решительное, мнение по этому поводу.
