«Я поступил неправильно, – размышлял сквайр. – Теперь-то я это понимаю. Я всегда с трудом заводил друзей: мне все казалось, что эти гордецы из Оксфорда и Кембриджа станут воротить носы от деревенского бирюка, а потому я загодя отгородился от них по собственной воле. Но когда мальчики поступили в Регби и Кембридж, надо было позволить им приглашать в дом своих друзей, пусть бы те и смотрели на меня сверху вниз; ну и ладно, с меня бы не убыло; а теперь я растерял и тех немногих друзей, что у меня были, – которые умерли, которые что другое; понятно, что молодому человеку здесь тоскливо. И все-таки мог бы не показывать мне это так откровенно. Уж я-то, казалось бы, ко всякому привык, но ведь случается, что кольнет в самое сердце. А ведь как он когда-то любил своего отца! Как разберусь с этим осушением, выделю ему содержание и отправлю в Лондон – или куда он захочет. Может, ему на сей раз повезет, хотя не исключено, что он и вовсе скатится в яму, но он хотя бы не станет держать зла на своего старенького папашу – а мне только того и надо!»
Кто знает, может, Осборн и решился бы поведать отцу о своем браке во время одной из их долгих посиделок один на один, но, к сожалению, сквайр по неосмотрительности проговорился ему о помолвке Роджера и Синтии. Случилось это в одно дождливое воскресенье – отец с сыном сидели вдвоем в просторной и пустой гостиной: Осборн утром не пошел в церковь, сквайр же сходил и теперь пытался прочитать одну из проповедей Блэйра. Отобедали они рано, как и было у них заведено по воскресеньям; это ли, или проповедь, или унылая морось за окном – но день тянулся для сквайра просто бесконечно. Он давно установил для себя негласные воскресные правила. Есть на обед только холодное мясо, читать проповедь, не курить до окончания вечерней молитвы, как можно меньше думать о состоянии своих земель и будущем урожае, как можно больше сидеть дома с должной благопристойностью, надев лучшее платье, дважды ходить в церковь и произносить положенные слова даже громче, чем причетник. Только в этот день шел такой дождь, что сквайр не пошел днем в церковь; но даже несмотря на то, что он немного вздремнул, прошла целая вечность, прежде чем прислуга из Холла потянулась через поле обратно к дому – целая вереница зонтов! Он уже полчаса стоял у окна, заложив руки в карманы, и губы то и дело складывались, чтобы издать свист (его частый грех), но тут же обретали более серьезное выражение, которое, в девяти случаях из десяти, преобразовывалось в зевок. Он покосился на Осборна, который сидел у камина, погрузившись в чтение. Бедный сквайр был похож на того мальчика из детской сказки, который зовет всяких зверушек и птиц прийти с ним поиграть, но всякий раз получает рассудительный ответ, что они, мол, слишком заняты, чтобы тратить время на этакие пустяки. Отцу очень хотелось, чтобы сын отложил книгу и поговорил с ним: было так сыро, так скучно – беседа так помогла бы скрасить эти долгие часы! Однако Осборн, сидевший спиной к окну, возле которого стоял отец, ничего не замечал и продолжал читать. Он согласился с замечанием отца, что день выдался крайне дождливый, однако не добавил к этому ни одной из расхожих фраз, обычно принятых в подобном случае. Сквайр понимал, что нужно предложить ему более увлекательную тему. Тут ему припомнились отношения между Роджером и Синтией, и без всяких экивоков начал:
– Осборн! А известно ли тебе что-то о… о сердечных делах Роджера?
Он попал в точку. Осборн тут же отложил книгу и обернулся к отцу:
– Сердечные дела! У Роджера! Нет, я об этом даже не слышал, просто поверить не могу – в смысле, мне представляется, что…
Тут он осекся, решив, что не стоит высказывать имевшиеся у него предположения, что предмет разговора – Синтия Киркпатрик.
– Да. И тем не менее. И знаешь, кто его предмет? Не больно-то она мне по душе – не в моем вкусе, – тем не менее она очень хороша собой, а в неприязни я сам виноват.
– Так это…
– Не буду ходить вокруг да около. Я уже столько сказал, что можно договорить и остальное. Это мисс Киркпатрик, падчерица Гибсона. Впрочем, они пока не помолвлены…
– Я очень рад… надеюсь, и она любит Роджера…
– Любит? Уж ей-то бы только радоваться такой партии! Если Роджер не передумает, когда вернется домой, надеюсь, что она будет только счастлива!
– Почему же Роджер мне ничего не сказал? – проговорил Осборн с легкой обидой, не лишенной эгоизма.
– А он и мне ничего не сказал, – ответил сквайр. – Это Гибсон приехал сюда и выложил все начистоту, как и положено порядочному человеку. Я ему раньше как-то говорил: я не могу допустить, чтобы мои сыновья влюбились в ваших дочек. Признаюсь, я прежде всего имел в виду тебя – даже и в том, что случилось с Роджером, нет ничего хорошего, хотя, может быть, из этого еще ничего и не выйдет, но, если бы речь шла о тебе, я бы тут же порвал с Гибсоном раз и навсегда, только бы этого не допустить, – так я Гибсону и сказал.
