– А ты? Ты останешься моим другом, если… если вдруг окажется, что я не всегда поступала осмотрительно? Ты вспомнишь, что порой нелегко мне было поступить как должно? – С этими словами она взяла Молли за руку. – О маме говорить не станем – ради тебя, равно как и ради нас с ней, но ты же видишь, она не из тех, кто может помочь юной девушке добрым советом или добрым… о Молли, ты и представить себе не можешь, как одинока я была именно тогда, когда так отчаянно нуждалась в друзьях! Мама этого не знает; ей не дано понять, что бы из меня могло получиться, попади я в добрые, заботливые руки. Но я-то это понимаю и, более того, – продолжала она, вдруг устыдившись несвойственной ей вспышки чувств, – пытаюсь делать вид, что мне все равно, а это, наверное, и есть самое худшее; ведь если я задумаюсь над всем этим всерьез, я умучаю себя до смерти!
– Как бы я хотела тебе помочь или хотя бы понять тебя, – проговорила Молли, после того как несколько секунд грустно и озадаченно молчала.
– Ты и можешь мне помочь, – ответила Синтия, резко меняя тон. – Я умею украшать капоры и делать прически, но почему-то мои руки отказываются складывать платья и воротнички, а твои проворные пальчики так замечательно с этим управляются! Поможешь мне уложить вещи? Вот это будет настоящее, очевидное доброе дело, а не сентиментальное утешение или сентиментальные причитания, которые мы, скорей всего, только воображаем.
Как правило, только те, кто остается дома, склонны грустить при расставании; отъезжающих, какой бы горькой ни казалась им разлука, ждет перемена обстановки, которая смягчает печаль уже в момент прощания. Но, шагая рядом с отцом к дому после того, как они усадили миссис Гибсон и Синтию в «Арбитр», Молли едва не пританцовывала.
– Свершилось, папа! – сказала она. – Теперь ты на целую неделю в моем единоличном распоряжении. И придется тебе меня слушаться.
– Ну, ты уж очень-то меня не тирань. Я и так запыхался, поспевая за тобой, а кроме того, мы в спешке не поздоровались с миссис Гудинаф.
И они перешли через улицу, чтобы поговорить с миссис Гудинаф.
– А мы только что проводили мою жену с ее дочерью в Лондон. Миссис Гибсон уехала на неделю.
– Господи твоя воля, в самый Лондон – и всего на неделю! Да сколько я помню, туда одного пути-то три дня! Вам, мисс Молли, полагаю, будет очень тоскливо без вашей подружки!
– Да! – сказала Молли, вдруг сообразив, что именно этого от нее и ждут в подобных обстоятельствах. – Я буду очень скучать по Синтии.
– А вы, мистер Гибсон! Прямо-таки как по-новому овдовели! Заходите как-нибудь вечерком выпить со мной чая. Уж мы попробуем поднять вам настроение. Вторник вас устроит?
Молли чувствительно ущипнула его за локоть, однако мистер Гибсон принял приглашение, к большому удовольствию пожилой дамы.
– Папа, ну как можно тратить на такое один из наших вечеров? У нас их всего-то было шесть, теперь осталось только пять, а я столько нам напридумывала всяких совместных дел!
– Каких таких дел?
– Ну, не знаю, всяких невоспитанных, неутонченных занятий, – добавила Молли, лукаво глянув отцу в глаза.
В них промелькнула искорка, лицо же при этом оставалось серьезным.
– Нет уж, не искушай меня. Сколько я положил трудов, чтобы достигнуть нынешних высот утонченности. Не надо тащить меня обратно вниз.
– А я потащу, папа. На второй завтрак мы будем сегодня есть хлеб с сыром. И ты станешь надевать в гостиной шлепанцы каждый вечер, когда сможешь спокойно посидеть дома; и еще, папа, скажи, могу я поездить на Норе Крейне? Я достала старую серую амазонку, – кажется, я выгляжу в ней вполне опрятно.
– А где мы возьмем дамское седло?
– Да уж, старое на эту ирландскую кобылу не натянешь. Но мне все равно, папа; я уж что-нибудь придумаю.
– Вот уж спасибо. Нет, я не намерен скатываться в полное варварство. Может, у меня очень испорченный вкус, но я хочу, чтобы моя дочь сидела верхом как положено.
– Ты представь: мы поскачем вместе по проселкам – дикие розы как раз цветут, и жимолость, и сено повсюду, – как мне хочется снова увидеть ферму Мерримана! Папа, ну пожалуйста, давай хоть раз прокатимся верхом! Я знаю, мы уж как-нибудь исхитримся.
