– Выпьет лишнего? Боже, сестра, он еще и пьяница? И мы пригласили его к чаю!
– Я не говорила, что он пьяница, Фиби, – осадила ее мисс Браунинг. – Если мужчине случается порой выпить лишнего, это еще не значит, что он пьяница. Я попрошу тебя не употреблять при мне таких грубых слов, Фиби!
Выслушав этот упрек, мисс Фиби некоторое время молчала, а потом наконец произнесла:
– Надеюсь, это была не Молли Гибсон.
– Можешь надеяться, сколько твоей душе угодно, а я вот почти уверена, что это была она. Впрочем, миссис Гудинаф об этом лучше не говорить; она вбила себе в голову, что это Синтия, пусть так оно и останется. Мы еще успеем рассказать всем, что это была Молли, если окажется, что во всем этом есть хоть доля правды. Кстати, для Синтии, выросшей во Франции, мистер Престон, может, и подойдет: хотя у нее такие очаровательные манеры, но вряд ли она так уж разборчива. А вот Молли он не получит, никогда и ни за что, даже если мне придется лично пойти в церковь и остановить брачную церемонию; вот только… вот только, боюсь, между ними все же что-то есть. Нужно смотреть во все глаза, Фиби. Я стану ее ангелом-хранителем, даже против ее собственной воли.
Миссис Гибсон вернулась с целым ворохом самых радужных рассказов о Лондоне. Леди Камнор обошлась с ней любезно и ласково, «ее так тронуло, что я приехала ее навестить сразу по ее возвращении в Англию», леди Харриет была мила и приветлива со своей бывшей гувернанткой, лорд Камнор «был очарователен, как всегда», а что касается Киркпатриков, то даже у лорд-канцлера дом вряд ли оказался бы роскошнее, а шелковая мантия королевского советника так и развевается над горничными и лакеями. Синтия вызвала всеобщее восхищение; что касается нарядов, мисс Киркпатрик буквально осыпала ее бальными платьями, гирляндами, очаровательными капорами и накидками, ну прямо как добрая фея. Десять фунтов, скромный подарок мистера Гибсона, стал незначительной малостью на фоне подобного великодушия.
– Они ее просто обожают, так что уж и не знаю, когда она теперь вернется, – закончила свое повествование миссис Гибсон. – Ну, Молли, а чем вы тут с папой занимались? Судя по твоему письму, вам было очень весело. В Лондоне у меня не было времени его прочитать, так я сунула его в карман и прочла в карете на обратном пути. Вот только, дитя мое, какой же у тебя старомодный вид в этом непышном платье, с этими неряшливыми кудряшками! Кудри, знаешь ли, вышли из моды. Придется придумать тебе новую прическу, – продолжала она, пытаясь пригладить черные локоны Молли.
– Я переслала Синтии письмо из Африки, – робко произнесла Молли. – Вы не слышали, что в нем говорится?
– Ах да, бедная моя девочка! Она очень встревожилась, сколько я понимаю; даже сказала, что не поедет на бал к мистеру Роусону, который давали в тот самый вечер, – а ведь миссис Киркпатрик ссудила ей бальное платье! Хотя на самом деле расстраиваться там абсолютно не из-за чего. Роджер сообщает, что у него случился новый приступ лихорадки, но, когда писал, он уже почти оправился. Говорит, в той части Абиссинии, где он сейчас находится, все европейцы страдают от лихорадки, привыкая к климату.
– Так она поехала на бал? – спросила Молли.
– Да, разумеется. Они ведь не помолвлены, а даже и были бы помолвлены, об этом не объявлено публично. Не могла же она сказать: «Один мой знакомый молодой человек слегка занедужил в Африке два месяца тому назад, поэтому я не поеду сегодня на бал». Это сочли бы за показную сентиментальность, которую лично я просто ненавижу.
– Вряд ли, однако, ей было весело на балу, – предположила Молли.
– Казалось бы, а все-таки было. Платье у нее было белое, газовое, с лиловой отделкой, и она, право же, выглядела – матери не зазорно проявить предвзятость – совершенно очаровательно. И не пропустила ни одного танца, хотя и была там совсем чужой. Мне кажется, ей было весело – судя по тому, что она говорила про бал на следующее утро.
– Интересно, знает ли сквайр.
– О чем? А, ну конечно, ты имеешь в виду – о болезни Роджера. Полагаю, что нет, и нет никакой нужды ему сообщать; я уверена, Роджер давно поправился.
С этими словами она вышла из комнаты и отправилась разбирать свой багаж.
Молли опустила на колени шитье и вздохнула. «Послезавтра будет год с того дня, когда он приехал сюда и предложил съездить в Херствуд, мама еще так рассердилась на него за то, что он явился до второго завтрака. Интересно, помнит ли Синтия этот день так же отчетливо, как и я? И кто знает, может, сейчас… О Роджер, Роджер! Как я мечтаю – как я молюсь, чтобы ты вернулся невредимым! Мы не переживем, если…»
Она зарылась лицом в ладони и попыталась отогнать эти мысли. А потом вдруг вскочила, будто пораженная страшной догадкой.
«Мне кажется, она не любит его как должно, любила бы – не поехала бы танцевать. Что же мне делать, если она его действительно не любит? Что мне делать? Я что угодно вынесу, только не это».
