Вот первый немец поравнялся с сухой ольхой, и тотчас же загрохотал один из пулеметов, затрещал автомат, защелкали револьверные выстрелы, и среди жгучей крапивы завязалась схватка — с хрипами, стонами, вскриками и матерщиной.
Когда все стихло, старшина прошел по цепочке. Из девяти немцев четверо были убиты первыми же выстрелами, двое тяжело ранены и теперь доходили, хрипя и пуская кровавые пузыри. Двое лежали оглушенными и связанными. Оба — в красноармейской форме. Девятого не было видно нигде. И никто в сутолоке скоротечного боя не видел, как этот девятый умудрился ускользнуть. Трое тут же пошли по его следу. Если до темна настигнут, хорошо. Если нет, уйдет немец. Впрочем, и черт с ним.
Не миновала пуля и капитана Янского. Рана, к счастью, оказалась пустяковой, но болезненной: пуля прошла навылет через мякоть плеча, задев лопатку.
Янский сидел на земле, прижимал к груди свою планшетку с донесением, картами и другими документами, которую отняли у него немцы и которая чудесным образом к нему вернулась, плакал навзрыд, потрясенный случившимся: неожиданным пленением и столь же неожиданным вызволением из плена. А больше от обиды на самого себя: как мог он поверить этим липовым красноармейцам, у которых на мордах было написано, что они совсем не те, за кого себя выдают; как мог поверить наглой байке о том, что эти двое видели идущих по дороге немцев и будто бы вступили с ними в бой (а куда же тогда девались сами немцы и почему не было слышно выстрелов?); как мог он так опростоволоситься?
Один из разведчиков, сам ничуть не старше Янского, перевязывал начальнику штаба рану и успокаивал его, как малого ребенка:
— С кем не быват, товарищ капитан. Быват, что и кочерга летат. Така, знать, ваша судьба: за один дён и в плену побывать, и из плена возвернуться. Повезло. Внукам рассказывать будете. Небось, не поверят. Внуки-то. Им, внукам-то, война, поди, в диковинку будет.
Подошел старшина Степанов, страдальчески поморщился, глядя на Янского, затем отцепил от пояса флягу с водкой. Предложил:
— Глотните, товарищ капитан — легче станет.
Янский протянул руку, но рука дрожала, и он никак не мог ухватить флягу непослушными пальцами.
Тогда Степанов сам поднес флягу к губам капитана, и держал до тех пор, пока Янский не закашлялся.
Под утро на той стороне Днепра прогремел сильный взрыв, приглушенный расстоянием. Гул от него пронесся по лесу, достиг реки и заметался эхом между берегами.
Матов, спавший на своем топчане, приподнял голову, послушал и сел, посмотрел на часы: стрелки показывали шесть минут третьего — спать бы да спать. Потер ладонями лицо, натянул, по-стариковски покряхтывая, сапоги, вышел из землянки.
Рядом с землянкой, в глубоком аппендиксе, выдвинутом в сторону реки от хода сообщения, ведущего к первой линии окопов, прикрытого где бревнами, где ветками, стоял часовой, таращился в сумеречную даль.
— Что слышно? — спросил Матов.
— Да вроде как противотанковая мина рванула, товарищ майор. Далеко, однако, — нажимая на «о», ответил красноармеец.
— А больше ничего не слышали?
— Нет, ничего.
Над головой еще густо висели звезды, куда-то в бесконечность уходила дорога Млечного пути, будто по нему прошло недоенное стадо колгоспу «Ленинский шлях» во главе с его председателем Максимом Илляшевичем. На севере, где еще вчера гудело и погромыхивало, держалась пугливая и непривычная тишина. А на востоке небо уже посветлело.
И вдруг за Днепром опять;
— А-ххх! — Через несколько секунд: — Тра-та-та-та! — И снова: — А-ххх! Тра-та-та-та! Бу-бу-бу! Ах! Ах! Ах! Бу-бу-бу! — И оборвалось на трескучей ноте. Зато тут же повторилось почти в той же последовательности значительно левее. И вновь тишина.
Рядом кто-то остановился. По частому дыханию Матов узнал Янского: у Янского болела задетая пулей лопатка, но в госпиталь отправляться он отказался, терпел боль и лишь чаще дышал во время приступов.
Вскоре весь штаб был на ногах.
— Может, послать туда подмогу? — неуверенно предложил Янский.
Матов с удивлением покосился на смутно белеющее в темноте лицо своего начштаба: после возвращения из неудавшейся поездки в Копысь это уже не первое его предложение, произнесенное столь же неуверенным тоном: точно подменили человека.
— Смысл?
— Да, конечно, никакого смысла. Просто, когда где-то дерутся твои товарищи, а ты в стороне, хочется придти к ним на помощь. Естественное желание.
— Естественное для рядового бойца, но не для начальника штаба батальона, — резко возразил Матов, понимая, что не должен делать поблажек Янскому, иначе эта неуверенность в себе войдет у него в привычку.
— Да-да! Разумеется. Прошу прощения, товарищ майор.
— И вообще, Аркадий Валентинович, давайте договоримся, — все тем же непримиримым тоном продолжил Матов, — что мы с вами виноваты в случившемся одинаковым образом. Я даже больше, потому что обязан был приказать…
Слева снова ахнуло и загрохотало.
— Молодцы, однако, — восхищенно заметил Матвеичев. — Даже завидно. Честное слово.
— Да, я обязан был приказать вам взять охрану, — закончил Матов.
