Объяснять Ленину, что давно не пишется, что действительность не располагает к творчеству, что душа в смятении, а там, где Ленин видит зародыши новой жизни, Горькому мерещится — дай-то бог, если только мерещится! — нечто ужасное, которое уже не в зародыше, а стоит на ногах, стоит крепко и растет день ото дня, производя на свет божий всеобщее озлобление и ненависть… Но он уже писал Ленину об этом из Питера, однако ничего не менялось и, кроме сердитых ответов Ленина на эти письма, в которых сквозило раздражение занятого человека, отвлекаемого по пустякам, ничего не получалось. И сам он теперь уезжает. И, судя по всему, надолго. Тем более что поводов для этого хватает: Андреева, посланная в Германию для организации помощи голодающей России, в своих письмах торопит его с отъездом, потому что авторитет Горького среди западноевропейской интеллигенции все еще высок, и есть уверенность, что дело помощи резко сдвинется в лучшую сторону. Но удастся ли там посвятить всего себя творчеству? — гарантии такой никто дать не сможет.
— Пишу? — переспросил Алексей Максимович и снова полез в карман за папиросами.
— Да-да! Это чрезвычайно интересно! Действительно, о чем может писать писатель вашего уровня, когда мир сотрясается от классовых битв, гигантских социальных конфликтов? Мне известно, — и Ленин показал рукой на лежащую на столике книжку Аверченко, — что многие писатели впали в пессимизм, ужасы гражданской войны настолько напугали их, что они за ними уже не видят светлых перспектив. При этом ужасы эти связывают исключительно с большевиками, забывая, что так называемые ужасы начались в феврале семнадцатого, и даже раньше, что именно кадетско-эсеро-меньшевистское правительство Керенского вызвало к жизни всероссийскую анархию и бунт всех против всех, а большевикам прошлось бороться с этими явлениями. Но бог с ними, с остальными писателями! Меня в данный момент интересует писатель Горький.
— Что ж Горький… — Алексей Максимович выпустил изо рта в сторону дым, но его почему-то потянуло на Ленина, и Горький принялся руками этот дым разгонять.
Ленин засмеялся, будто обрадовался этой оплошности Горького, произнес сквозь смех:
— Вот видите, Алексей Максимович, мы частенько не хотим того, что у нас получается, хотя стараемся сделать как лучше… Но это я так, к слову. Так что же писатель Горький?
— Горький, Владимир Ильич, нынче пытается осмыслить роль интеллигенции в том процессе, который привел Россию к революции и к всеобщему бунту. Он пытается понять, почему мозг нации оказался столь плохим мозгом и позволил отдельным частям тела вести себя так, как им заблагорассудится.
— По-моему, этот вопрос уже разрешен самой революцией.
— Не уверен, Владимир Ильич, не уверен. Себя отношу к этой интеллигенции тоже. В себе-то больше всего и хочу разобраться.
— Вы меня разочаровываете, Алексей Максимович. Это же ни что иное, как обыкновенное интеллигентское самокопание, коим российская интеллигенция занимается уже два века кряду.
Ленин с прищуром глянул на Горького, и в этом прищуре не было ни дружелюбия, ни желания понять.
— Но — оставим. Я уверен, о чем бы вы ни писали, талант ваш сам выберет правильную дорогу, и ваше творчество будет на пользу пролетариату. Так что желаю вам всяческих успехов, Алексей Максимович. А главное — берегите себя. Ваше здоровье принадлежит не только вам лично, и об этом помнить совсем нелишне… Кстати, мы на Совнаркоме рассмотрели вопрос о необходимых средствах на ваше лечение и пребывание за границей. Так что с материальной точки зрения вам беспокоиться нечего.
Горький поднялся, глядя куда-то в сторону, зашарил рукой палку, закашлялся. Он всегда терялся, когда попадал в неожиданное положение, а реплика Ленина была такова, что ставила его в полную зависимость от этого решения Совнаркома, накладывала на Горького определенные обязательства. Между тем он действительно был стеснен в средствах, в последнее время его гонорары, получаемые из-за границы, как-то незаметно растекались неизвестно куда. Правда, он рассчитывал поправить свои дела на месте… ну, там, публикациями, лекциями, потому что на Западе платят за все, а его популярность позволяла питать уверенность… И вдруг — иждивенчество у страны, в которой миллионы голодных…
— Пусть вас это не смущает, дорогой Алексей Максимович. — Ленин тоже поднялся, подошел к Горькому, взял его под руку. — В свое время вы нам очень помогли, теперь наш черед, да и многих товарищей, здоровье которых подорвано царскими тюрьмами и каторгой, мы отправили лечиться за границу, — и это правильно, гуманно и все такое… если пользоваться известной фразеологией. К тому же мы очень рассчитываем на вашу помощь и на этот раз, так что с нашей стороны эгоизм вполне очевиден. Поезжайте, ни о чем не беспокойтесь. Приедете через годок-другой и не узнаете Россию: люди станут другими, многое поменяется. Кланяйтесь всем нашим зарубежным товарищам. И пишите. Ваши письма, Алексей Максимович, всегда праздник для нас с Надеждой Константиновной.
