Уже перед дверью, надев пальто и шляпу, Горький остановился, обернулся к Ленину, всплеснул свободной от палки рукой.
— Совсем забыл, Владимир Ильич! А ведь меня просили походатайствовать перед вами. Знаю, что вы не любите, но это в последний раз. Да и случай совершенно особый.
— Да-да, я вас внимательно слушаю, Алексей Максимович. — Ленин отступил на шаг, снова склонил голову набок, сунул руки под мышки.
— Вы, надо думать, помните такого Ермилова… Александра Егорыча. Он у вас в Париже лекции слушал, потом учился в партшколе на Капри. Из рабочих-металлистов. Такой крепыш невысокого роста, очень способный к языкам. — Алексей Максимович хмыкнул, охваченный воспоминаниями, оживился, лицо его сморщилось и покрылось сетью добродушных морщин. — Помню, он приехал на Капри, совершенно не владея итальянским, а через месяц уже болтал с рыбаками и рыбачками, как настоящий каприец, в то время как ваш покорный слуга за все годы выучил лишь полсотни слов. — Горький протянул к Ленину руку и, сделавшись серьезным, произнес: — Пример этого Ермилова лишний раз доказывает, что в русском народе пропасть нераскрытых возможностей. Помните, Владимир Ильич, он вас еще вопросами донимал насчет будущей жизни после революции?..
— Д-да, припоминаю, припоминаю… — Ленин пощипал бородку, оживился: — Это тот Ермилов, который, слушая наши ученые споры, сделал вывод, что государству победившего пролетариата интеллигенция будет не нужна, а если и понадобится, то рабочие создадут свою. Как же, помню, оч-чень хорошо помню. И не только по Парижу и Капри, хотя мы с ним больше не встречались. Признаться, мне он поначалу показался простоватым, но потом я понял, что нет, умен, но не развит и натерпелся от нашего же брата-интеллигента… Так что же этот Ермилов? Он, если мне не изменяет память, был боевиком и помогал партии избавляться от провокаторов.
— Именно так, Владимир Ильич, хотя способности его могли быть использованы в более серьезных областях. Он, кстати сказать, и после революции занимался примерно теми же делами по ведомству Дзержинского… Уж не знаю, как эти дела у вас теперь называются… — не удержался Горький от шпильки, но Ленин пропустил ее мимо ушей. — И вот, выполнив очередное задание, он сам оказался в положении человека, от которого решили избавиться… в прямом, то есть физическом смысле этого слова. Ну ладно там профессора, писатели, философы и всякая прочая буржуазная прослойка, — бубнил Горький, сердито косясь в сторону, — прослойка, которая не устраивает Зиновьева, Бокия, Дзержинского и иже с ними! Но коли дело дошло до рабочих, до людей, беззаветно преданных революции… — Горький в волнении развел руками и закашлялся. — Это, между прочим, наводит на мысль: вдруг и ваш покорный слуга сегодня нужен соввласти, а завтра Дзержинский решит, что уже не нужен, мешается… или еще какой совчиновник… Этак ведь, Владимир Ильич… А я вам, между прочим, об этом писал — о том, что в Питере творятся ужасные вещи. Я не антисемит, Владимир Ильич, вы это преотлично знаете, но меня иногда посещает мысль, что евреев специально ставят на такие места… может даже, пробравшиеся к власти черносотенцы, — где они, то есть евреи, вынуждены заниматься грязной работой, изменять своей национальной сущности… В результате у некоторых несознательных русских товарищей, даже членов партии, складывается впечатление, будто евреи понимают революцию как месть русскому народу за злодеяния царского правительства по отношению…
Горький снова закашлялся, отвернулся, достал платок и прикрыл им рот, потом, успокоившись, повернулся к Ленину и, тяжело дыша, уставился в ленинскую макушку, лишенную даже намека на растительность. Поскольку Ленин молчал, то ли ожидая продолжения, то ли решив проигнорировать последнее замечание Горького, как ничем не обоснованное, Алексей Максимович, нахмурился, и сильно нажимая на «о» и постукивая палкой в пол, сердито продолжил:
— Кстати, встретился здесь, в Москве, с Короленко Владимиром Галактионовичем… Он тоже недоволен поведением евреев, говорит, что ведут себя нагло и крайне бестактно. Я, как мог, пытался переубедить его, но… — Горький высоко вздернул плечи и стал похож на большую нахохлившуюся птицу. — Вот видите, Владимир Ильич, если мнение вашего покорного слуги в этом вопросе мало что значит для советской власти, то уж Владимир Галактионович… хотя и с несколько другой стороны… а уж он к евреям, как вам известно, всегда относился с величайшим почтением… Кстати, и сам Троцкий, насколько мне известно, считает, — если, разумеется, искренне так считает, — что так называемого еврейского вопроса можно избежать, если всемерно выдвигать на руководящие должности русских и других представителей коренных народов…
