— Вот видите! Это-то и есть самое главное! — воскликнул Ленин и возбужденно потер ладони. — То, что русский народ терпелив, — факт общеизвестный. Но то, что его взоры окончательно поворачиваются к большевикам, факт архиважный, факт всемирно-исторического значения! Да-с! Вы меня порадовали, Алексей Максимович. Очень порадовали! А то сидели в Питере, окруженьеце — не ахти: в основном чиновники, лишившиеся столицы, сплетни, дрязги. В такой атмосфере и в антисоветчину впасть недолго, договориться и до антикоммунизма… кхе-кхе-кхе.
— Так ведь больше надеться-то им не на кого! — воскликнул Горький с изумлением оттого, что Ленин не понимает — или не хочет понять — элементарных истин. — Других-то партий нету! Вот в чем собака зарыта! А когда нет оппонента, нет, так сказать, соперника, тогда злоупотребление властью неизбежно! И все, против чего восставали при царе-батюшке, может повториться при большевиках. И уже повторяется. Взять хотя бы того же Зиновьева! Сатрап! Самый настоящий и жестокий сатрап! Для которого нет ничего святого! И окружил себя такими же сатрапами! Я же вам писал… Люди, которых уничтожил он и продолжает уничтожать, есть люди высокой — высочайшей! — культуры! Лишившись их, мы лишились основ этой культуры… — Воскликнул, вскинув руки: — Представляете? — они свергают Пушкина! Толстого! Они готовы свергнуть всех русских гениев! Чтобы восстановить нашу, истинно русскую культуру, порушенную этими бездельниками и рвачами, потребуются десятилетия. Придется все начинать сначала. Сколько для этого понадобится времени, не знает никто… Впрочем, я и об этом вам писал, — произнес Горький, устало откидываясь на спинку кресла.
Ленин прищурился, с недоверием глядя на Горького, не понимающего прописных истин.
И наткнулся на его пристальный взгляд — взгляд глубоко обиженного человека.
Ленина всегда смущал горьковский будто бы отстраненный, даже несколько отсутствующий взгляд. Бывало, говоришь ему о задачах партии, рабочего класса, о поистине изумительной притягательности Марксова учения, а Горький слушает-слушает и вдруг заведет речь о том, что ладно, мол, капиталист — он капиталист и есть, но, скажите на милость, чем виноват ребенок этого капиталиста, если он родился не в рабочей семье, а именно в буржуазной? Что ж, и его на гильотину? Да взять хотя бы того же Савву Морозова — прекраснейший же был человек!.. И все в этом роде, будто Горький процеживает через свое внутреннее сито глобальные вопросы человеческого бытия, получая в результате нечто до убожества частное, мелкое, примитивное. Это вот как раз и называется: за деревьями не видеть леса. А ведь в книгах его уйма поразительных обобщений и вернейших выводов из истории развития российского капитализма и нравственного оскудения российской же интеллигенции… Если не считать некоторых досадных частностей, которые, однако, слишком выпирают на общем фоне.
Наконец, Владимиру Ильичу всегда казалось, что Горький знает о нем, о Ленине, больше того, что ему следовало знать, и видит его не таким, каким видят остальные и каким сам Ленин хочет, чтобы его видели, хотя для него никогда не было существенным именно личное к нему отношение и именно потому, что в политике не может быть личных отношений. Однако к Горькому Ленин питал определенную слабость, видя в нем не только выдающегося писателя современности, но и человека, который поднялся из самых низов до таких вершин человеческого духа, до которых не поднимались люди и более талантливые. В силу этого он являл собою модель, по которой можно изучать все перипетии революционного процесса: от «пусть сильнее грянет буря!» до «глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах». Горький был для Ленина тем же «зеркалом революции», что и Лев Толстой, но на ее новом — завершающем — этапе, и таким зеркалом, в котором должно отразиться величие революции и величие ее творцов, потому что для народных масс эти категории тождественны. Однако Ленину никогда не удавалось поколебать в Горьком его способность и тягу идти в познании мира от частного через общее, но непременно снова к частному. Казалось, что и сам он в глазах Горького представляется этим всеобщим частным, но с индивидуальными особенностями.
В эмиграции Ленин встречался со многими писателями: они привлекали его своей надмирностью, он их — фанатической верой в коммунистическое будущее человечества, но ни в ком из них не замечал такой отстраненности от глобальных проблем и погруженности в мир частностей, каковые были присущи Горькому. Поэтому в разговорах с ним Ленин избегал говорить на этические и нравственные темы и каждую свою мысль старался довести до степени афоризма. Сегодня у него это получалось плохо.
Горький закурил, откинулся в кресле, забубнил, как он всегда бубнил, когда знал, что слова его все равно не дойдут до собеседника, но высказать их он обязан:
— То, что рабочие надеются на большевиков, безусловно, важно, но… В этом вот «но» все и дело. А вдруг как надежды не оправдаются в силу того, о чем я вам уже говорил?
