С некоторых пор Горький оставил даже попытки спорить с Лениным, доказывая ему противное своим взглядам и убеждениям. Ему представлялось, будто в Ленине постоянно борются два человека: с одной стороны — трезвый и даже циничный политик, сверяющий каждый свой шаг и каждое слово с ему одному известными и понятными законами, с другой — просто человек, опасающийся, что принятые им правила поведения ошибочны и не соответствуют высшим законам бытия. Возможно, это беда всех практических политиков, но действительно беда, или только кажется, Горький так и не решил. Зато в нем зрела уверенность, что в этом таится главная опасность как для большевиков, так и для России в целом: уверовав в свою правоту, они готовы уверовать и в свою непогрешимость. А это в дальнейшем может заставить их свернуть незаметно для себя на проселок общественного развития, выдавая его за столбовую дорогу, затыкая рот каждому, кто осмелится указать им на это. Тем более что страшный опыт уже имеется. Понимает ли Ленин всю порочность практики, возведенной им в абсолют? Или это в нем, Горьком, говорит человек, который всю жизнь метался между низами и верхами российского общества, так и не став своим человеком ни там, ни там?
Ленин что-то произнес.
Горький встрепенулся.
— Извините, Владимир Ильич, задумался.
— Да, так я вот о чем, Алексей Максимович. Политический момент вы знаете: голод, разруха, переход к НЭПу как к вынужденному средству вырваться из этого невозможного положения. В то же время советская власть стоит как никогда прочно и продолжает укрепляться. Мы подавили кулацко-эсеровские мятежи на огромном пространстве и доказали миру еще раз, что взяли власть всерьез и надолго и не собираемся ее отдавать. К глубокому сожалению, в НЭПе многие наши друзья и нам сочувствующие увидели нашу слабость, сдачу завоеванных позиций. Но это не так. Это лишь временное и вынужденное отступление с завоеванных позиций исключительно в вопросах экономики. На Западе это должны понять. В первую очередь — рабочие. И не без вашей, между прочим, помощи, дорогой Алексей Максимович, на которую мы очень рассчитываем. Что касается буржуазных кругов, то поймут они или нет, для нас это не суть важно, хотя от лишних союзников отказываться грешно. Как, впрочем, и от продовольственной помощи. Но без всякого вмешательства в наши дела, без всякого подглядывания в замочную скважину посредством «Красных крестов» и прочих буржуазных благотворительных организаций. Этого мы не допустим. Как не допускаем у себя благотворительности со стороны мелкобуржуазных элементов.
— Извините меня, Владимир Ильич, но мне тяжело видеть сотни бездельников, припеваючи живущих за счет казны. Сколько денег тратится зря страной, население которой издыхает от голода! Неужели нельзя иначе устроить, несколько умнее все это?
— Иначе устроить можно. И нужно. Но для этого необходимо время и люди, способные устраивать иначе. Нам не хватает действительно грамотных людей. Нам не хватает специалистов, способных управлять социалистической экономикой. Именно для решения этих проблем мы издали декрет Совнаркома о всеобщем образовании. Подождите, минет несколько лет и нынешних выдвиженцев заменит молодая поросль инженеров из рабочей среды. Приедете в СССР и не узнаете в ней старой России.
Ленин говорил быстро, уверенно, с напором, что вызывало у Горького глухое раздражение: все-таки здесь не митинг и он приехал сюда не для получения инструкций.
Чтобы скрыть досаду, Алексей Максимович налил еще чаю из небольшого фарфорового чайника, накрытого матерчатой матрешкой.
— Кстати, Алексей Максимович, вы, как я слышал, бывали на заводах и фабриках… Какое впечатление вынесли из этих посещений? — Ленин подался к Горькому всем телом, склонил по-птичьи голову к плечу, замер, превратившись в слух.
— Тяжелейшее, Владимир Ильич. Тя-же-лейшее. Рабочие голодают. Нет угля, нет железа. На фабриках у ткачей нет хлопка и льна. Многие рабочие занимаются кустарными промыслами, уезжают в деревню. Среди молодежи растет преступность. В иных уездах, я слышал, орудуют настоящие банды несовершеннолетних. А к комиссарам — почти повсеместное недоверие. Кожаная куртка вызывает страх и ненависть. Да-да, Владимир Ильич, именно так! — воскликнул Алексей Максимович, заметив протестующее движение Ленина. Насупился, помолчал, продолжил уже спокойнее: — Но в общем и целом ощущение такое: народ пережил страшные годы, устал от всего и надеется на лучшее. И надежды эти связывает с большевиками, с тем, что они разумно… — Горький сделал ударение на слове «разумно», выдержал паузу и закончил: —…разумно распорядятся властью.
