Из письма французскому писателю Ромену Роллану: «Ошибочно думать, что русская революция есть результат активности всей массы русского народа… Интеллектуальная сила России быстро убывает — за эти четыре года погибли десятки ученых, литераторов, художников, — только что помер Короленко, интересный писатель и прекрасный человек, недавно погиб наш крупнейший поэт А. Блок и другой — Гумилев…»
Горький в Берлине прожил не долго. На деньги из Москвы перебрался лечиться в санаторий Санкт-Блазиен. О своих перемещениях и мыслях докладывал Ленину, искренне веря, что вождю советской России это должно быть крайне интересно и необходимо, не догадываясь, что Ленину о том же самом и, сверх того, о настроениях своего отца докладывал его родной сын. Слали доклады и Мария Андреева, и работники посольства.
Посланного Лениным в Германию и в тот же санаторий Бухарина Алексей Максимович уверял, что вернется в Россию непременно, потому что за границей скверно, она медленно, но неуклонно загнивает, здесь все бесстыдно и мерзко обнажено.
А в Москве, между тем, готовился судебный процесс над левыми эсэрами, поднявшими восстание в Москве и других городах против советской власти еще летом восемнадцатого года. Горький многих из руководителей этой партии знал, кое-кто из них искал у него защиты от преследования Чека.
Советские газеты в преддверии суда нагнетали истерию, смакуя на все лады возможные последствия, ожидавшие рабочий класс в случае свержения восставшими советской власти, требуя от судей самого сурового наказания руководителям восстания.
Пытаясь спасти хоть кого-то, Горький через Ромена Роллана обратился к западным деятелям культуры выступить с протестом против этого судилища. Послал он письмо и Алексею Рыкову, заместителю председателя Совнаркома:
«Алексей Иванович!
Если процесс социалистов-революционеров будет закончен убийством, — это будет убийство с заранее обдуманным намерением, гнусное убийство.
Я прошу Вас сообщить Л. Д. Троцкому и другим это мое мнение. Надеюсь, оно не удивит Вас, ибо за время революции я тысячекратно указывал Сов. Власти на бессмыслие и преступность истребления интеллигенции в нашей безграмотной и некультурной стране…»
Письмо было напечатано в западной прессе.
Ленин писал Бухарину, все еще проходящему «лечение» в Германии: «Я читал поганое письмо Горького. Думал было обругать его в печати, но решил, что, пожалуй, чересчур».
Зато «Известия» и «Правда» в выражениях не стеснялись, обзывая Горького «мелкобуржуазным попутчиком русской революции», «филистером», «больным зубом в челюсти пролетариата», который надо «пломбировать или вырвать». «Правда» заявила, что Горький «вредит нашей революции. И вредит сильно».
Судебный процесс над руководителями эсэров завершился 7 августа 1922 года. Несмотря на все протесты, 12-ти подсудимым были вынесены смертные приговоры. А через два дня был подготовлен список из 160 интеллигентов, подлежащих высылке за границу — без права возвращения назад.
— Боже мой! Боже мой! — восклицал Горький, вышагивая по санаторной палате от двери к окну и обратно. — До чего же большевики докатились! Расстрелять людей, которые для приближения революции сделали значительно больше, чем все остальные партии вместе взятые!
— Убивая губернаторов и прочую мелочь, которая ничего в историческом процессе не решала. Более того — тормозила этот процесс, — вставил Николай Иванович Бухарин, как бы продолжая мысль Алексея Максимовича.
Вальяжно развалившись в плетеном кресле, положив ногу на ногу, он курил немецкую сигарету, с любопытством и сожалением разглядывая Горького, замершего от неожиданности посреди палаты.
