Зиновьев? Этот ничуть не лучше, хотя и не сторонник сумасшедшей теории Троцкого, зато жаден до власти, получив которую — тьфу! Тьфу! тьфу! — посадит на все более-менее значимые должности своих ближайших родственников и родственников этих родственников, от которых он, Горький, и так натерпелся до отвращения. Более того, Алексея Максимовича иногда посещают крамольные мысли, что с обожаемыми им евреями за последние годы случилось нечто такое, что они — в массе своей — перестали быть теми, кого он обожал. Не исключено, что власть испортила даже тех, кого он называл «друзьями своей души». А ведь за год до революции он писал: «Меня изумляет духовная стойкость еврейского народа, его мужественный идеализм, необоримая вера в победу добра над злом, возможность счастья на земле. Старые крепкие дрожжи человечества, евреи всегда возвышали дух его, внося в мир беспокойные, благородные мысли, возбуждая в людях стремление к лучшему». Куда это все подевалось?
Каменев? Он, пожалуй, один из самых порядочных людей среди коммунистической верхушки, но и самый из них слабовольный, нерешительный, то есть такой человек, которого подомнет под себя более решительный и жесткий политик.
Бухарин? Не глуп, но скорее прожектер, чем практический деятель. Рыков? Всего-навсего порядочный человек. Да и только.
Сталин? Этот грузин стоит наособицу, представляя из себя партийного бюрократа.
Тогда кто же? Получается, что подходящего человека на должность вождя нет и в помине. А для победы над косностью и невежеством российского крестьянства нужен не просто вождь, нужен человек с неограниченными полномочиями — нужен диктатор! И Ленин для этой роли — по мнению Горького — подходил вполне. Более того, он даже писал ему об этом еще в 1919 году: «… разрешение свободной торговли возможно лишь в условиях личной диктатуры, понимая под этим самую строгую централизацию власти в Ваших руках… Мы насытимся лишь при условии, если Вы возьмете дело в свои руки, изъяв его из рук тех болванов, которые не чувствуют разницы между экономическим материализмом и политическим идиотизмом».
И вот — Ленина нет. Нет человека, которого можно проклинать, но и нельзя не восхищаться его бешеной энергией, направленной к достижению практически недостижимой цели.
И где тот Данко, который зажжет свое сердце, осветив огнем путь, по которому должна идти Россия?
Горький ходил по палате, останавливаясь то у окна, в которое ветер бросал пригоршни мокрого снега, то у стола, на котором белела телеграмма с сообщением о смерти Ленина. Он должен ответить на нее какими-то словами, вмещающими все его, Горького, мысли, надежды и опасения. А он никак не может сосредоточиться на реальности, и если бы не белый бланк на столе, он предпочел бы, чтобы это была… пусть злая и глупая, но всего лишь шутка, на которую не стоит отвечать.
Всего несколько дней тому назад он отправил письмо Ромену Роллану, в котором все было сказано одной лишь фразой: «Наши споры с Лениным пробуждали в нас духовную ненависть друг к другу…»
И эта ненависть до сих пор не остыла.
Телеграмма продолжала лежать на столе, рядом чистый бланк ответной телеграммы, посыльный с телеграфа ждал за дверью, время уходило, нужно было на что-то решаться — и Горький знал, что решение может быть только одним — выполнением просьбы своей бывшей жены. Он не знал только одного: что написать на венке, который положат ко гробу Владимира Ульянова-Ленина.
Алексей Максимович шагнул к столу, взял «вечное перо», открутил колпачок и, судорожно вдохнув в себя воздуха, сдерживая позывы чахоточного кашля, вывел: «На венке напиши прощай друг».
Через несколько дней Горький приступил к воспоминаниям о Ленине. Ему вдруг захотелось разобраться в своих противоречивых чувствах к этому необыкновенному человеку.
«Владимир Ленин, большой настоящий Человек мира сего, — умер. Эта смерть очень больно ударила по сердцам тех людей, кто знал его, очень больно. Но черная черта смерти еще резче подчеркивает в глазах всего мира его значение…»
Из Москвы торопили.
Мура постаралась — и горьковские воспоминания были немедленно опубликованы во многих странах на разных языках. В Москве такой спешкой остались весьма недовольны. Там воспоминания были пропущены через сито цензуры. Хотя первым и весьма строгим цензором была Андреева, боготворившая Ленина.
«Писал и — обливался слезами. Так я не горевал даже о Толстом. И сейчас вот — пишу, а рука дрожит. Всех потрясла эта преждевременная смерть, всех… Только эта гнилая эмиграция изливает на Человека трупный свой яд, впрочем — яд, не способный заразить здоровую кровь… Жутко становится, когда видишь, как русские люди одичали, озверели, поглупели, будучи оторваны от своей земли. Особенно противны дегенераты Алданов и Айхенвальд. Жалко, что оба — евреи».
Весной того же года советский посол в Риме добился-таки встречи с Муссолини, чтобы получить визу для Горького. Дуче будто бы спросил, что пишет сейчас «этот русский смутьян». Посол сказал, что Горький пишет мемуары.
