— Э-эээ, Алексей Максимыч! Алексей Максимыч! Было и есть! И куда более изощренное! — воскликнул, вскакивая, Николай Иванович. — И далеко ходить не надо. Возьмите Великую французскую революцию. Откройте книгу английского историка и мыслителя Томаса Карлейля, свидетеля тех событий. Убивали не только взрослых, но и детей. Даже грудных. При этом утверждая, что из волчат вырасти могут лишь волки, пожирающие революцию. На гильотинах рубили головы всем подряд: мужчинам, женщинам и детям. Расстреливали сотнями. Топили в барках. Связывали мужчину с женщиной и бросали в воду, называя это «республиканской свадьбой». С убитых, а иногда и с живых, сдирали кожу и выделывали из нее «изумительно хорошую замшу». И это при огромных толпах народу, который с восторгом встречал все эти ужасы. А вы говорите — жестоки только русские. Жестока сама борьба: одних за нечто новое, других — за незыблемое старое.
— Боже ты мой! Боже ты мой! — бормотал Горький, всхлипывая и вытирая слезы измятым платком.
Месяц шел за месяцем, а вожделенная Италия оставалась для Горького так же далека, как и два года назад. Германия же была не тем местом, где можно работать без помех. А посол России в Риме Воровский только и знает, что ссылаться на невозможность встречи с самим Муссолини, единственным, кто может дать разрешение на въездную визу для писателя Горького.
Сукин сын! Небось и не пытается уговаривать…
И советовал в своих письмах товарищам по несчастью:
«Рекомендовал бы держаться подальше от господ эмигрантов — что за публика! Они меня приводят в ужас и возбуждают противное чувство — больные, истеричные, беспомощные и невыразимо злые, черт бы их побрал!»
«Все эти господа писатели наших дней какие-то душевно больные, жалкие, извращенные, черт бы их побрал!»
«Я настроен зло, раздраженно, люди мне противны; мне кажется, что лучшие из них лентяи, бездарны и бесполезны, все же остальные — лгуны и подлецы».
И эти слова даже о тех, кого Алексей Максимович сумел вырвать из лап питерской Чека. Спрашивается, на кой черт он так старался, наживая себе врагов и слева, и справа!?
Своих собеседников Горький уверял, что положение в России гораздо хуже, чем это себе представляют в Европе, что оно ухудшается с каждым днем, несмотря на все старания большевиков уверить в обратном; что положение дел там обескураживающее и обезнадеживающее, дезорганизация и разложение царят во всех областях — политической, социальной и экономической; что правительство не способно организовать что бы то ни было, все их планы, все их намерения, о которых они громко оповещают мир, — пустые призраки без всякой реальности, обнародованная ими статистика не имеет никакой цены, из чего можно делать вывод, что власть большевиков вот-вот падет, и тогда… А что будет тогда, никому не известно.
А между тем весной 1922 года писатель Алексей Толстой обратился через русскую газету в Берлине к русским же писателям и ученым: «не отсиживаться в подвале эмиграции», «ехать в Россию и хоть гвоздик собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль». Через год Толстой уже был в Москве. За ним потянулись другие…
Узнав об этом, Алексей Максимович приуныл окончательно. Правда, потянулись писателишки не шибко-то известные, но что они могут наплести там, в России, когда их начнут выспрашивать о нем, Максиме Горьком? Чтобы себя выгородить, могут наплести и такого, чего и не было: уж кого-кого, а их-то он знает, как облупленных. И выходит, что доверять нельзя никому. Дожились, черт бы их всех побрал!
И Горький тормошит Андрееву, чтобы та надавила куда следует, а те бы надавили на Воровского, черт бы его побрал!
22 января 1924 г. Горький получил телеграмму из Москвы от бывшей своей законной жены Екатерины Пешковой: «Владимир Ильич скончался телеграфируй текст надписи на венке».
О том, что Ленин болен и очень тяжко, что он уже не способен влиять на поспешные и необдуманные действия своих соратников, между которыми идет грызня за власть, Горький узнавал от своих корреспондентов из Москвы, получаемые им окольными путями.
В его представлении Смерть, непременно в белом одеянии, непременно с косой, как бы уже витала вокруг Ленина, полулежащего в глубоком кресле, отнимая у его искренних единомышленников последние надежды на выздоровление, в то же время вселяя в его противников уверенность, что со смертью вождя революционный порыв начнет глохнуть, освобождая место для нормальной работы.
Горький был из этих — последних, хотя он, сторонник некой разумной середины, предпочитал, чтобы революционный порыв глохнул под руководством самого Ленина. Он не видел, кто бы реально мог заменить его у руля создаваемого на огромной территории России необычного государства со столь привлекательными для ее народа лозунгами.
Троцкий? С его-то перманентной революцией? Да он от России не оставит камня на камне — одни головешки.
