— Ну, если мемуары, то — разрешаю. Кто пишет мемуары, тот конченный писатель, — сказал Муссолини. — Но пусть поселится где угодно, только не на Капри. Горький выбрал маленький городок Соренто. Здесь собралась вся его семья: Мура, Макс и Тимоша. Здесь же он закончил роман «Дело Артамоновых» и приступил к большому роману «Клим Самгин».
С середины сентября для Гаврилы Мануйловича наступили самые напряженные дни и ночи: на мельницу везли и везли зерно нового урожая, и жернова крутились не переставая. Гаврила осунулся, под глазами его залегли черные круги, но никогда в жизни он не был так деятелен и работоспособен, как в эту осень. Он и жене, и детям своим не давал покоя, всем находил работу на мельнице и возле.
Пришла ему, например, в голову мысль, что помольщиков не худо бы кормить и с этого тоже иметь доход, — и в избе теперь не переставая топилась печь, варилась бульба, пекся хлеб, в чугунах допревала каша, сипели на разные голоса два ведерных самовара.
Мужикам понравилось это Гаврилино нововведение, и они охотно расплачивались за хлебосольство своим зерном. Гаврила брал по-божески, кормил, можно сказать, почти задарма, понимая, что дело не столько в прибытке от стола, сколько в той славе, которая распространится о новом мельнике. Сам же он ел на ходу, спал урывками, но вереница подвод с зерном перед его мельницей не уменьшалась. Даже при Шулешкевиче не было ничего подобного. Да и не мудрено: многие мельницы простаивают, иные работают из рук вон плохо, вот народ и прет к Гавриле, в глаза и за глаза нахваливая помол на его мельнице и доброе с мужиками обхождение. Что ни говори, а приятно.
Гаврила еще летом освободил сарай, подлатал крышу, поставил там печку, сделал полати, чтобы мужики, если кто припозднится, могли провести время не под открытым небом. Но чтобы собиралось зараз столько народу, он не ожидал, и люди спали не только в сарае, но и в сеннике, на самой мельнице и вообще где придется. А ведь еще надо было где-то держать мешки с зерном, чтобы не промокли под дождем, чужих лошадей кормить чем-то, потому что никто из помольщиков, приехавших из дальних деревень и местечек, не предполагал, что придется ждать столько времени.
Но не только хорошей работой Гаврилиной мельницы объяснялся нынешний наплыв помольщиков. Имелось и другое, более серьезное объяснение: люди, будто взбесившись, были настроены смолоть нынешний урожай как можно скорее — в этом все дело. Ох, не к добру это, не к добру. Потому что если зерно можно хранить долго, то муку не сохранишь. Значит, мужик опасается за зерно, значит, власти говорят одно, а делают совсем другое. Да оно так и выходит: сперва только продналог — сдали, потом помощь голодающим — дали, теперь сдай в волостной фонд, в семенной и еще черт знает в какие фонды. А тут еще поговаривают о каком-то самообложении. А что тогда крестьянину останется? За какие шиши покупать ему тягло и всякий инвентарь, одежу, керосин и все такое прочее? Вот мужик и мелет, а потом везет муку на продажу.
Да и разговоры… О чем только не говорят мужики, пока их зерно перетирается меж каменными жерновами! Слухи стекаются на мельницу самые невероятные. О том, например, будто большевики решили извести под корень все поповское сословие и будто бы по ночам приезжают из города и забирают то попа, то дьякона — и больше о них ни слуху ни духу. Не говоря уже о кулаках, купцах и прочих элементах.
А какие небылицы рассказывают про поезд, который повез голодающим собранные продукты! Будто бы специально сопровождающих поезд выборных мужиков напоили, а Ведуна, которого предупредил голос свыше, почему он и не стал пить вместе со всеми, убили, зерно же и все остальное раздали комиссарам и чекистам, несколько вагонов выменяли у немцев и англичан на всякие наряды для комиссарских полюбовниц.
А еще поговаривали, что скоро всех начнут кулачить и подравнивать, чтобы у всех было одинаково, а чтобы не случалось обману и воровства, специально выписали из других стран людей по прозванию унтернациналисты, они сейчас в Москве заседают, а потом разъедутся по всей Расее и будут наблюдать; содержать же их должны всем миром, наподобие общественных пастухов, и выделять им баб для разнообразия их жизни, потому что за границей они так привыкли.
Про то, что станут делать с мельниками, мужики ничего не слыхали, но были уверены, что и мельников тоже непременно подравняют.
И Гаврила вдруг остановится на бегу, воззрится на суету вокруг своей мельницы, и пахнет ему в душу что-то нарочитое в этой суете, бесовское даже, словно мельница эта и не его вовсе, а неизвестно чья; но он, глуша в себе тревогу, лишь мелко перекрестится и побежит дальше: хозяйство большое, за всем нужен глаз да глаз.
Однажды — дело к вечеру — только что Гаврила похлебал щавелевых щей со свининой и принялся за вареную в мундире бульбу с квашеной капустой, как дверь отворилась, и в избу, топая сапогами, ввалился однорукий Митрофан Вулович.
— Бог в помощь! — громко возгласил он, снимая с головы картуз и ища глазами, куда бы его повесить.
