Больше всего Гаврилу огорчало, что при коммунизме ни водяных, ни ветряных мельниц уже не будет, а заместо них построят большие паровые и электрические заводы, куда свезут зерно, а уж там все сделается само собой. Гаврила в это поверить не мог никак. Заводы заводами, а везде их не понастроишь, ну, разве что, один на целый уезд, а то и губернию, но туда не наездишься по дальности расстояний, вот и выходит, что без его мельницы не обойтись. Но Монька настолько уверенно отстаивал свою политику, что и Гаврила засомневался: не от себя же Монька говорит такое, значит, есть в городе такое решение, а там, известное дело, народ в крестьянском деле ничего не смыслит, как этот же вот Монька, и навыдумывать может что угодно.
И все же пожить при коммунизме Гавриле хотелось тоже. Может, это и сказки, а может, и нет. Поди знай. Себя Гаврила при коммунизме представлял очень просто: одетым в добротную тройку, которой нет сносу; на голове кожаный картуз, не намокающий под дождем; на ногах хромовые сапоги с высокими, почти до колен, голенищами, а поверх сапог галоши на красной подкладке; бородка подстрижена коротко и ладно, не так, как нынче, — отхватил овечьими ножницами, чтоб не мешалась, — а как у инженера-путейца Голощекова…
Ну, и еда… Еда при коммунизме должна быть какая-то не такая, не нонешняя. То есть если бульба, то обязательно порезанная ломтиками, как в могилевском привокзальном трактире, и чтоб отдельно лучок, огурчики, грибочки и прочая закуска. И уж, конечно, не самогонка, а настоящая «Смирновка», прозрачная, как родниковая вода.
Но чего никак не мог себе представить Гаврила, хоть тресни, что он станет работать по часам и читать книги. Как это — едри его, Монькину, мать! — может статься, чтобы Гаврила или Прасковья поднимались не с петухами, а когда солнце росу высушит?! Машины машинами, а и за ними тоже уход нужен. Или взять хоть тот же обед… Его ж сготовить надо! Какая-такая машина может сготовить щи? Нет и не может быть таких машин. Это уж Монька выдумал так выдумал. А все потому, что сам он ничего, акромя папашкиных ножниц, не видел и вообразил себе, что при коммунизме каждый может спать хоть до обеда. Вот Монька-то и спит…
И вообще, эти жиды к крестьянскому труду совершенно не приспособлены. Старому Гольдману после революции землю дали, избу огромнейшую выделили, да и другим местечковым жидам тоже, а они и полгода не продержались и снова подались в прежнее ремесло: кто портным, кто стригалем, кто лудильщиком, кто еще кем. И даже удивительно, как это старый Гольдман умудряется прокормить свое многочисленное семейство посредством своих ножниц и бритвы.
Опять же, утро… Что этот Монька понимает в раннем утре! Ни черта он не понимает и понимать не может! А утречком встанешь, потянешься, так что косточки захрустят, почувствуешь всем телом своим парное тепло земли, или, — если, скажем, осенью или весной, — ядреный приморозок, а ежели зимой, так и подавно… Солнце над лесом, все искрится и блестит, дух чистый, медвяный, синичка тренькает… И-эх-ма-а! Жизня, одним словом! Да и скотина… Она же твою заботу и ласку понимает, потому что живое существо. А машина? От нее шуму да копоти столько, что не возрадуешься. Нет, если коммунизм этот и настанет когда-нибудь, то не по-Монькиному, а как-то по-другому. Оно и пусть, потому что всякому человеку будущая жизнь мерещится по-своему, всяк ее под себя мыслит. А там что бог даст. Только Моньке божье предопределение известно быть не может: Монька — жид, а жиды, известное дело, предали Христа, за это их раскидали по всему свету, чтобы прочувствовали, каково оно в этом смысле получается, когда господь каждому воздает по делам его.
Хотя — удивительное дело: большевики и вообще ни в какого бога не верят, а выходит так, что бог-то как раз на их стороне. Вот и мельницу Гаврила получил при большевиках, а не при царе или Керенском, и землю крестьяне. Порассуждай попробуй после этого…
Вскоре, однако, выяснилось, что Монька ни к какой вере себя не причисляет, поэтому может употреблять в пищу все, что подадут. Хоть бы и свинину, потому что это есть предрассудки и ничего больше. И у Гаврилы на сердце будто даже полегчало: уж лучше никакой веры, чем жидовская. Значит, богу так угодно, чтобы одни в него верили, другие не верили, а третьи, наоборот, поклонялись Аллаху или жидовскому Яхве. Да и не его, Гаврилы Мануйловича, забота разбираться, кто во что верит. Главное, чтобы мельница оставалась при нем, а он — при мельнице. Не может так статься, чтобы большевики, дав крестьянам землю, начали их от земли же отваживать. Потому что есть хотят все, и большевики тоже, а накормить их может только крестьянин.
Вот и Ленин про то же самое пишет в газете, которую намедни читал Монька. Значит, Ленин этот крестьянина понимает до тонкостей и в обиду не даст. А там, бог его знает, может, и коммунизм получится, и тогда старому уже Гавриле останется отдыхать и радоваться на своих детей и внуков.
