На Покрова, как и должно тому быть, выпал первый снег, но стаял быстро, и точно так же, как снег, начал таять поток помольщиков, и Гаврила смог наконец распрямиться и вздохнуть свободнее. Уехал Монька, Гаврила снова взял учет в свои руки. Он установил правило, которое действовало еще при Шулешкевиче: помол начинается с семи утра и до семи же вечера, — и мужики безропотно это правило приняли. Правда, еще наезжали иногда дальние, из других волостей, прослышавшие о высоком качестве помола на Гаврилиной мельнице, для них приходилось делать послабления. Гаврила даже рад бывал дальним помольщикам: значит, он ведет свою линию по-христиански, и ни у мира, ни у властей не будет причины его упрекать.
Перед Казанской, рассчитавшись с налогами, Гаврила собрал большой воз муки и поехал на рынок, в Валуевичи. Он не был в волости, почитай, больше полугода и поразился тому оживлению, которое здесь царило. Казалось, что народу в местечке прибавилось втрое, пооткрывались лавки, мастерские, магазины, каких раньше отродясь в Валуевичах не видывали. Все, конечно, жутко дорого, но есть, а ведь совсем недавно ни за какие деньги ни гвоздя не купишь, ни иголки, ни ниток, не говоря о чем-нибудь более существенном. По улицам Валуевичей ходили празднично разнаряженные бабы и девки, грызли подсолнухи, стреляли блудливыми глазами на военных, которых тоже развелось великое множество, будто в местечко на постой пришла целая армия.
По совету свояка Гаврила продал муку перекупщику, чтобы не стоять с ней на базаре и не тратить зазря времени. На вырученные деньги купил керосину, ниток, иголок, гвоздей, два новых топора, железные скобы, Прасковье — черный цветастый платок, себе — кожаный картуз, детишкам — ситцевых рубах, пряников и леденцов.
Распив со свояком бутылку будто бы еще царской «Смирновки», почему-то шибающей самой настоящей сивухой, Гаврила поутру отправился в обратный путь. Проезжая главной местечковой улицей, которая раньше называлась Дворянской, а нынче стала улицей Освобожденного труда, заметил облупившуюся вывеску парикмахерской, косо прибитую над покосившимся крыльцом старого дома с жестяной крышей, вспомнил о Моньке и решил навестить его да заодно и подстричься.
За два неполных месяца Гаврила будто даже привязался к Моньке, и когда тот уехал, почувствовал, что в избе стало пусто, скучно как-то, а умных разговоров так и вообще не получается. Начнут ребята о чем-нибудь, но как-то все не так, все как-то по-детски, не серьезно, и тут же собьются. Или заведется промеж ними спор, один кричит одно, другой — другое, но стоит кому-нибудь вспомнить, какое на этот предмет у Моньки имелось мнение, как и спорить становилось не о чем, все сразу же с этим Монькиным мнением соглашались.
Нет, это не разговоры! Какие там к черту разговоры, прости господи!
Старый Гольдман добривал голову красному командиру, когда Гаврила под звяк колокольца отворил дверь парикмахерской. Командир в облупившееся зеркало недовольно сморщился на появление Гаврилы и пошевелил буденовскими усами, а Гольдман, наоборот, расплылся широкой улыбкой на узком лице, густо опушенном рыжевато-седыми волосами. Как известно: сапожник — без сапог, а парикмахер — не стриженный и не бритый.
Парикмахерская занимала крохотную комнатенку с единственным подслеповатым окошком, зато с двух сторон от зеркала горели семилинейные керосиновые лампы, и Гаврила подумал, что такое освещение, должно быть, дорого обходится старому Гольдману.
Военный, обернутый несвежей простынею, сидел в плетеном кресле, которое жутко скрипело при каждом его движении и, казалось, вот-вот развалится. Поняв, что на Гаврилу не подействовал его недовольный вид, военный прикрыл глаза и отдался на волю парикмахера.
Гольдман, подмигивая Гавриле и кривя свой и без того кривой рот, ловко водил бритвой по блестящей, будто гусиное яйцо, голове военного, и ужимки его как бы говорили Гавриле, что вот, мол, есть же такие чудаки, которым нравится ходить без волос, а он, Гольдман, тут совершенно ни при чем, и будь его воля, он уж постарался бы сделать из этого военного такого красавчика, что перед ним сомлели бы все местечковые крали.
Гаврила опустился на единственный свободный стул у входной двери, и тут же другая дверь, ведущая в жилую часть дома, слегка приоткрылась, из щели показалась замурзанная мордаха одного из отпрысков Гольдмановского рода. Гаврила знал, что у Гольдмана огромнейшая семья, и еще раз подивился, как это старый Гольдман, практически единственный кормилец, умудряется содержать такую семьищу. Поговаривают, правда, что он вдобавок держит подпольный шинок, дает в рост деньги, что у него в любое время дня и ночи можно купить не только горилку, но и заграничные папиросы, парфюмерию и даже дамские штучки-дрючки.
