Второй вопрос касался неожиданного поражения Красной армии в боях с белопольскими войсками. И на него лектор знал вполне определенный ответ: в результате оболванивания польских трудящихся националистической пропагандой, которая уверяла, что Красная армия вступила на территорию Польши, чтобы снова присоединить ее к России, а также французским пушкам и самолетам, английским пулеметам и военным кораблям.
Впереди вскинулась рука, и, не дожидаясь разрешения со стороны председателя собрания, поднялся старик, в котором Гаврила с удивлением узнал своего отца.
— Вопрос имеет гражданин-товарищ Мануйлович Василий, — возвестил хрипатый Касьян. И добавил: — Который числится, как всем известно, в устойчивых середняках.
— У меня такой вопрос, уважаемый товарищ, — начал самый старший из Мануйловичей, проживающих в Лужах, и все в горнице замерли, ожидая, что если Чумной Василий что-то отчубучит, так отчубучит. — Вот вы изволимши сказать, что Красная армия, мировая революция, пролетарьят и все такое протчее. Ладноть. Заводы, стал быть, понастроим, пушек, ружей понаделаем. И что, интересуюсь, из всего энтого получится? А получится, что не успемши очухаться от одной войны, подавай другую. Так я вам скажу на энтот предмет, если вы про то не имеете понятия, что бабы наши рожать не поспеют, чтобы такую армию на свет произвесть. А нам, мужикам, робить некогда будет, и все по той же самой причине, что на бабу надо ж взлезть, да за ночь не один раз, и то один господь знает, что из этого получится, акромя удовольствия, потому что баба так устроена, что на нее можно год лазать кажну ночь, а она не понесет, хоть ты ее как ни раскладывай.
Взрыв хохота прервал речь Чумного Василия. Даже Гаврила — и тот не удержался от смеха. Хохотали до слез и в президиуме. И даже сам лектор.
А Чумной Василий, обернувшись к народу, замахал руками, и едва все стихли, кое-как задавив в себе смех, продолжил:
— Вишь, у нас народ какой, однако, несознательный. Палец ему покажи — тут же тебе и ржать, как стоялые жеребцы.
Хрипатый Касьян постучал мятой кружкой по графину, призывая оратора к порядку.
— А ты, Касьяшка, не трезвонь. Чай не масленица. Ишь растрезвонимшись. Я еще не всю речь свою произвемши. Имею право. Да. Так вот. Ну, положим, нарожамши. И что? Отдать на энто самое… на пушечное мясо? Как царю Николашке? Энто свое-то родное дитя? Тебе, дорогой товарищ, легко говорить. Ты, поди, родил одного, и то для тебя много. И того в Красную армию не пошлешь помирать за мировую революцию. А у меня на имперьялистичскую четверых забримши. А вернумшись трое. И всех опять же забримши на гражданскую. А с ей вернумшись уже двое. Да и те изранетые. А сколько вернется с твоей мировой революции? То-то и оно. Тамошний пролетарьят, сказывают, кто там побывамши, не шибко-то охоч до мировой революции. Они и так лучше нашего проживают. И буржуи — они тожеть не лаптем щи хлебамши. У них и танки, и эропланты, и пушки почище наших будут. А ты еще гвоздей не произвемши, плугов и прочего, а уже подай тебе мировую революцию. Вот ты иди со своим Троцким и повоюй. Да сына своего прихвати. А мы посмотрим. А то привыкши с крестьянского сословия тянуть: хлеб — отдай, бульбу — отдай, сына, внука — отдай опять же. А мы, раз энтакое дело, на баб больше не полезем. Перетерпим, бог даст. Бабы рожать не станут — вот тебе и мировая революция! Такой у меня вопрос образовамшись по энтому случаю, дорогой товарищ, — закончил Чумной Василий, садясь под общий хохот и выкрики расхрабрившихся стариков:
— А тебе, Васька, хоть какую бабу ни дай, все одно толку уже не будет! — пропищал сквозь смех тщедушный Акимка Горобец.
— Га-га-га! Ох-хо-хо!
— Вот уж сказанул, так сказанул!
— А ты, Акимка, пришли мне на недельку свою сноху Федосью, тогда и узнаешь, будет толк или нет, — тут же нашелся Чумной Василий, чем вызвал новый взрыв хохота, потому что Федосья уж пять лет замужем за младшим сыном этого самого Акимки, а все никак не понесет.
Ржали до слез, до икоты, а Чумной Василий лишь победно оглядывался по сторонам, мол, знай наших, и даже Гаврила зауважал своего отца за такие речи. Да и то сказать, какая там к чертям собачьим мировая революция, если и от своей собственной еще не отдышались как следует. Да и Федосья эта, баба хоть куда и лицом и телом, хотя один бог знает, отчего она никак не забрюхатит — может, и вправду по причине своего мужика, такого же лядащего, как и его отец.
Между тем, секретарь партячейки Касьян Довбня не переставая стучал сперва осторожно кружкой по графину, чтобы не разбить стеклянную посудину, когда же и это не помогло, достал кресало и стал им отбивать у кружки последнюю эмаль.
Наконец собрание угомонилось. Лектор поднялся, одернул свою кожаную куртку и, в тон собранию, повел такую речь:
