Впереди колонны, пришедшей с Театральной площади, стоял некогда неистовый Лев Давидович Троцкий, одетый в шинель с малиновыми «разговорами» времен гражданской войны, с орденом Красного знамени в шелковой розетке. В руках он держал жестяной рупор, прозванный в народе «матюгальником», курил, часто затягиваясь папиросным дымом, давая отдохнуть голосовым связкам. Шагах в трех от него держался широкий, похожий на тумбу для объявлений, Лев Каменев. Его взгляд блуждал где-то далеко поверх голов и знамен. Квадратный, коротконогий Григорий Зиновьев, напоминающий неполный мешок с картошкой, понуро стоял рядом; в глазах его метался страх. Позади них топтались в нерешительности другие лидеры «левой оппозиции», все — старая гвардия революционеров, всем — за пятьдесят, почти все до революции жили за границей. Примчавшись в Россию, взорванную бунтами, раскалываемую жестокими противоречиями, они прилагали все силы свои, чтобы склеить ее по своему разумению, склеили-таки, пролив море крови, и вот теперь, вместо того чтобы вкушать сладкие плоды своей неугомонной деятельности, многие из них исключены из партии в этом или прошлом году за фракционность и антипартийность, отстранены от власти, которую сами же и создали, как будто вся их предыдущая работа была не благодеянием для огромной страны, а преступлением против ее народа.
Мимо них двигалась плотная масса людей, над ее головами надувались ветром транспаранты-паруса, саженные буквы клеймили английский империализм, оппортунистов и ренегатов, фракционеров и оппозиционеров всех мастей и оттенков, то есть их, стоящих на углу Охотного ряда и Тверской. И при этом звали кровавые потоки куда-то вперед, где их ждали новые бесчисленные Перекопы и Волочаевки, которые надо взять не иначе как штурмом, хоть умри: «Даешь Турксиб!», «Даешь Магнитку!», «Даешь Сталинградский тракторный!», «Даешь! Даешь! Даешь!» — повторялось из края в край. А им, из кровавого сгустка, придумавшим это самое «Даешь!», призывы эти казались фальшью ловких политиканов, потому что ничего нельзя «дать» и «взять» в этой дикой крестьянской стране без осуществления мировой революции, без лидирующей роли западноевропейских рабочих. Не Турксиб надо строить или Магнитку, а готовиться к новым боям с мировой буржуазией, тратить деньги не на строительство заводов и фабрик, а на разжигание мирового пожара.
Гремела медь бесчисленных оркестров, рты разевались в согласном пении, и звуки эти накатывались волнами, в них чувствовались ожесточение и непреклонная воля. Эта масса была глуха к словам, произносимым ораторами с Охотного ряда, она лишь мельком взглядывала на полощущиеся транспаранты и, грохоча подкованными башмаками, спешила к Красной площади, чтобы доказать тем, кто стоит на трибуне Мавзолея великого Ленина, что она, масса, с ними.
Однако Троцкий, которого с некоторых пор оставила всякая надежда привлечь эту массу на свою сторону, по еще не угасшей инерции продолжал взывать к ней и делать вид, что для него и его соратников не все потеряно. Высоким голосом, блестя стеклами круглых очков, он выкрикивал священные заклинания, которые когда-то завораживали эту массу, зажигали гневом и ненавистью ее глаза, исторгали из груди звериный рев, толкали ее в смертельную схватку с теми, кто хотел вернуть старые порядки.
— Вы знаете меня, товарищи рабочие героической Москвы! — выкрикивал в жестяной раструб Лев Давидович, поворачиваясь то влево, то вправо. — Я вместе с вами прошел гражданскую войну, мы шли сквозь посвист пуль и грохот снарядов, сквозь тиф и кровь, от победы к победе! Мы не щадили своих жизней ради мировой революции и всемирной диктатуры пролетариата! Мы шли к цели, которая освещалась гениями Маркса, Энгельса, Ленина. Никакие бури и штормы не могли остановить нашего могучего движения! А к какой цели ведут вас сегодня кремлевские затворники, которые боятся собственного народа? — вопрошал Лев Давидович, еще сильнее напрягая голос. — Куда вы идете, товарищи рабочие? — И сам же отвечал: — Вы идете к диктатуре партийной бюрократии, к диктатуре генсека Сталина, который узурпировал власть и подменил собой не только Политбюро и ЦК, но и всю партию! Опомнитесь, друзья мои! Опомнитесь, пока еще не поздно! Не может быть социализма в нищей крестьянской стране без победы мировой революции! Не питайте себя иллюзиями! Только в единении с мировым пролетариатом вы добьетесь победы и украсите мир… — Голос, поднявшийся до фальцета, сорвался, Троцкий закашлялся, на глаза выступили слезы.
Река текла, торопливый звук шагов, похожий на скрежет каменной лавины в горном ущелье, буханье барабанов и волнами наплывающее пение топили в себе слабый, одинокий голос Троцкого, бывшего Председателя Реввоенсовета республики, еще недавно ближайшего сподвижника Ленина.
