Сюда, к Большому театру, ветер доносил нестройные вопли оркестров с Тверской и рев танковых моторов с Манежной площади. Когда рев особенно усиливался, заглушая голоса ораторов, митингующие поворачивали головы в одну сторону и тревожно прислушивались к этому реву. Никто не мешал им митинговать и говорить все, что они думали о нынешней власти, лишь несколько милиционеров в белой форме скучающе поглядывали на бесформенную толпу. Но страшна была именно покинутость всеми и равнодушная пустота вокруг.
Последний лозунг выкрикнул с трибуны последний оратор, последние жидкие хлопки и крики негодующего одобрения выплеснулись из тесной толпы в пустоту площади, отразились от стен окружающих ее с трех сторон зданий и стушевались перед мощным гулом, рождающимся, казалось, из недр московской земли, бетона, кирпича и камня.
Раздалась команда строиться в колонну по десять человек в каждом ряду — толпа пришла в движение и, выдавливая вперед своих лидеров, сбилась в плотную змею, в которой еще какое-то время происходили торопливые перестановки, понятные лишь самим участникам этого действа, а вдоль змеи с обеих сторон уже трусили счетчики-активисты, подсчитывая ряды. Их провожали глазами, заклиная, чтобы рядов оказалось как можно больше.
— Сколько? Сколько? — с надеждой спрашивали у счетчиков, рысцою возвращающихся в голову колонны.
Те, что протрусили слева, называли число рядов около ста, те, что справа, — значительно больше сотни. Поверили тем, что справа, но все-таки поднимались на носочки, вытягивали шеи, пытаясь охватить всю колонну взглядом. И даже выбегали из рядов. Увы, колонна от этого внушительнее не становилась, и у многих от дурных предчувствий холодело в груди.
А на Манежной площади, затянутой сизыми дымами, последние колонны новеньких танков и бронемашин обтекали с двух сторон Исторический музей и выползали на Красную площадь. И сразу же в едином порыве всколыхнулась Тверская: десятки оркестров оставили польки и краковяки, разом грянули «Интернационал», и потекла людская река, плотно занавешенная красными флагами и транспарантами, так что сверху казалось, что это не люди движутся вниз по Тверской, а потоки кипящей крови, вырвавшиеся из надрезанных вен.
Вот дотекла река до перекрестка с Охотным рядом, где все еще плавали сизые дымы, и тут нервная рябь прошла по кровавой реке, движение передних рядов убыстрилось, замелькали солнечные блики на меди оркестров, вынырнувших из-под сени флагов, а сами оркестры, только что торжественно звеневшие «Интернационалом», скомкали мелодию, смолкли и кинулись настигать передние ряды.
Черная волна вскрывшейся мостовой покатилась дальше, вверх по Тверской, и угасла в колыхании кровавой пены.
В это же самое время к перекрестку со стороны Большого театра вынесло по Охотному ряду сгусток крови, стремящийся влиться в единый поток. Над ним полоскались на ветру и пламенели такие же красные флаги и транспаранты, такие же сияющие начищенной медью трубы выводили все тот же «Интернационал», однако казалось, будто сгусток этот несет в себе нечто опасное для кровавой реки, будто заражен какой-то неизлечимой болезнью.
Река сжалась, она не хотела впускать в себя кровавый сгусток с Охотного ряда, и тот, наткнувшись на ее отторгающие волны, дрогнул, заколебался, отхлынул назад, оградив себя широкими красными полотнищами, на которых золотом горели слова, возбуждающие гневный ропот и угрожающие всплески из черных глубин текущей мимо реки. Из кровавого сгустка, к тому же, звучали отчаянные речи, усиленные жестяными рупорами, призванные остановить кровавую реку и устремить ее потоки в другое русло, но свежий ветер рвал эти речи, заполаскивал их кумачом флагов и транспарантов, и до кровавой реки долетали лишь отдельные слова бессилия и гнева.
