В этот праздничный день в Московском горкоме партии дежурил первый секретарь Краснопресненского райкома ВКП/б/ тридцатисемилетний Мартемьян Никитич Рютин, большевик с четырнадцатого года, участник гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, в тридцать лет командовавший войсками военного округа, человек беспредельной отваги и решительности. Он стоял у окна и смотрел вниз, на Тверскую, по которой текла кровавая река, и хотя был человеком не сентиментальным, однако время от времени кхыкал, прочищая горло, и незаметно для присутствующих здесь же инструкторов горкома потирал глаза, будто их запорашивало пылью.
«Вот, — думал не очень связно Мартемьян Никитич, — вот дожили-таки… да, дожили… А разве думал когда-то… хоть бы и в Харбине… Такая громада… А если весь мир? А? Ну, уж тогда-то совершенно точно, тогда-то уж непременно… оно самое… И никакие английские ультиматумы и такое прочее… Весь мир под красными знаменами и весь мир — наш. Ах, дожить бы до этого, мать его в дышло, увидеть хоть краешком глаза!»
Рютин в Москве недавно, еще не обтерся в столичных партийных коридорах, не научился разбираться в тонкостях отношений между различными политическими группировками, да и не считал это необходимым: в Харбине, где он в семнадцатом году возглавил Совет, в Иркутске и Дагестане, где еще недавно вел партработу, этих тонкостей не было и нет, там все значительно проще и понятнее, там сразу видно, кто враг, а кто друг, и, как говорится, одних — налево, других — направо, а здесь… здесь левые, правые, троцкисты и еще черт знает кто, но кого в какую сторону, не разберешь. Одно было ясно Мартемьяну Рютину, что есть партия большевиков, пролетариат, марксизм-ленинизм, и есть всякая мелкая буржуазия, которая хочет повернуть вспять историю Революции. Ее представителей встретишь везде. Это бывшие лавочники, аптекари, ювелиры, парикмахеры, портные, мелкие чиновники, во множестве пролезшие в партию, в ее руководство. Они никогда не имели ничего общего с пролетариатом, зато ловко умеют выдавать себя за кого угодно, лишь бы им одним было хорошо. Конечно, не все, но очень и очень многие. Взять того же Троцкого — сын весьма и весьма не бедных родителей. И почти все его прихвостни когда-то состояли в различных партиях, ничего общего не имевших с большевизмом, боролись с Лениным, а едва большевики захватили власть, бросили свои партии и примкнули к победителям. Тот же Киров, например, — бывший кадет. Да и Зиновьев с Каменевым, хотя снаружи и большевики, а внутри — неизвестно что: единожды предавшие, предадут еще. Все это одна бражка, и будь воля Рютина, он с ними особенно не церемонился бы.
Именно они мешают этой струящейся по Тверской реке разлиться по всему земному шару, на словах стоя за одно, а на деле… Куда они зовут пролетариат и партию? В том-то и дело, что совершенно непонятно.
Зазуммерил телефон. Кто-то за спиной Рютина взял трубку. Мартемьян Никитич прислушался:
— Где? В Охотном ряду? Сколько? Тысячи две? И Троцкий? Зиновьев тоже там? И Каменев? Ах, растуды их в душу! Сейчас доложу…
Но Рютин, бывший здесь за старшего, и так все понял.
— Все — по машинам! — приказал он, резко поворачиваясь от окна, и в серо-зеленых глазах его, минуту назад размягченных видом текущей по Тверской человеческой реки, мелькнул злой и азартный огонек.
— Так нас-то всего человек сорок наберется… — выразил кто-то неуместное сомнение.
— Сорок? — вскинулся Рютин и впился бешеным взглядом в щуплого инструктора в больших очках и длинными волосами. — А ты знаешь, что такое сорок настоящих большевиков? Знаешь? Нет, ты не знаешь! Сорок настоящих большевиков-ленинцев — это такая сила, перед которой никто не устоит… Ни-кто! Понял? — И резко, как когда-то отдавал команду войскам: — По машинам! — И стремительно пошел из комнаты.
— Что ж, — произнес Троцкий, докурив папиросу и снова беря в руки жестяной рупор. — Как только появится просвет, так сразу же вклиниваемся в общий поток и запеваем «Вы жертвою пали…» Приготовились, товарищи! Похоже, сейчас будет просвет. — И, оглядев первый ряд, подозвал к себе Альтмана, сказал на ухо: — Уведи наших в задние ряды: незачем дразнить лишний раз гусей семитскими физиономиями.
