Альтман кивнул, повернулся к колонне, замахал руками. Колонна зашевелилась потревоженным муравейником, стала подравниваться, вперед выдвинулись люди покрепче, в основном из русских, латышей, поляков и литовцев, они оттеснили Троцкого, Зиновьева, Каменева и других евреев в третьи-четвертые ряды, сцепились локтями, замерли, ожидая команды.
И в это-то самое время от гостиницы «Националь», украшенной потускневшими и облупившимися легкомысленными фресками, символизирующими безвозвратно ушедшее прошлое, вывернуло несколько грузовых и легковых автомобилей, набитых людьми в кожаных куртках. Гудя клаксонами, автомобили врезались в узкий промежуток между кровавой рекой и застывшим сгустком, заставив этот сгусток шарахнуться назад.
Захлопали дверцы легковушек, с грузовиков в толпу оппозиционеров и на балкон полетела картошка, соленые огурцы и зеленые помидоры, смачно разбивающиеся о головы и пальто оппозиционеров; дюжие мужики такого же почти возраста, что и сами оппозиционеры, но явно с пролетарской жилкой, с ругательствами набросились на передних, безжалостно орудуя кулаками и палками; передние, не ожидая такого бешеного напора, дрогнули, смешались, попятились, закрываясь руками.
— Жандармы! — кричали они, чуть не плача от обиды и гнева. — Царские сатрапы!
Но нападавших это лишь подхлестывало.
— Жандарм, говоришь, долбаный троцкист? Вот тебе жандарма! Вот тебе сатрапа, сучья рожа! — выкрикивал дюжий партинструктор, суя свои кулачища в белые одутловатые лица и аккуратно подстриженные усы и бородки.
С десяток человек во главе с Рютиным кинулись в подъезд. Однако дверь в комнату, ведущую на балкон, оказалась запертой изнутри. Мартемьяна Никитича это не остановило.
— А ну, навались! — крикнул он весело и зло.
Навалились, дверь затрещала, сорвалась с петель.
Ворвались в комнаты, били всех, кто попадал под руку. Досталось и бывшим, и нынешним членам ЦК и Коминтерна, еще недавно ходившим в вождях и обитавшим в кремлевских палатах. Избитых заперли в комнате, приставили милиционера, сорвали с балкона лозунг и выскочили на улицу, где, истошно гудя клаксонами, грузовики и легковушки теснили кровавый, но изрядно потускневший сгусток назад, вверх по Охотному ряду. Под ногами хрустели древки красных флагов, путались клочья транспарантов, валялись затоптанные шляпы, портсигары, белели россыпи папирос.
Рютину особенно хотелось дорваться до Троцкого и накостылять ему по шее так, чтобы век помнил, как выступать против партии и рабочего класса. Но Лев Давидович и его ближайшее окружение благоразумно покинули поле битвы и на глаза Рютину не попались.
— А кто-то говорил, что сорок большевиков — это мало! — нервно хохотнул он, вытирая фуражкой мокрый от пота лоб и оглядывая поле сражения, с которого позорно бежало около двух тысяч оппозиционеров. — Сорок настоящих большевиков — это о-го-го!
Но сомневающегося среди победителей он не обнаружил.
— Рютин, гаварышь? — негромко переспросил Сталин стоящего напротив председателя ОГПУ Менжинского.
— Так точно, товарищ Сталин. Человек горячий и несколько увлекающийся…
Сталин довольно сильно изменился за шесть минувших лет. Он несколько раздался вширь, лицо округлилось, наметился второй подбородок, в движениях и взгляде появилась не просто уверенность в себе, но и бросающаяся в глаза значительность и властность. Он остановил Менжинского плавным движением руки, произнес, отделяя каждое слово, будто отсчитывая золотые монеты:
— Я думаю, товарищ Менжинский, что это хорошая увлеченность. И очень полезная для нашей партии. — Помолчал, глядя поверх головы председателя ОГПУ, продолжил: — Вообще говоря, настоящий революционер должен иметь горячее сердце и холодную голову. Судя по всему, у товарища Рютина есть и то и другое.
Сказав это, отошел к столу, чиркнул спичкой, разжег погасшую трубку, вернулся назад мягкой, скользящей походкой, повел в воздухе рукой с зажатой трубкой, будто очерчивая незримый круг истины:
— Если бы все так увлекались борьбой с оппозиционерами, партия давно бы решила эту проблему в пользу единства и сплоченности своих рядов в борьбе за построение действительно социалистического порядка.
Поплямкал губами, вытягивая дым из трубки, усмехнулся в прокуренные усы, подвел итог:
— Я думаю, нам в дальнейшем еще очень пригодится увлеченность товарища Рютина… товарищ Менжинский.
— Я совершенно с вами согласен, товарищ Сталин, — покорно склонил интеллигентную голову председатель ОГПУ, гася колючий взгляд умных глаз за полуприкрытыми веками.
По улицам Москвы мела поземка. Снежные вихри, выстуженные тридцатиградусным морозом, хлестали по стенам домов, сухим шорохом наполняя почти безлюдные улицы. Низкое небо серой мутью неслось над самыми крышами, цепляясь за маковки церквей; заледенелые ветки деревьев звенели при каждом порыве ветра, словно тысячи хрустальных висюлек, с мольбой обращая к небу корявые руки.
