— Они меня не слышат, — вздернул Лев Давидович острую бородку, отводя в сторону жестяной рупор, понимая, что мимо него шли уже другие люди, большинство из которых не брали Перекопа и не сшибались в конных атаках с польскими уланами, не расстреливали тамбовских крестьян, не штурмовали мятежный Кронштадт. Эти люди, выросшие и повзрослевшие за последние десять лет, хотели просто работать, учиться, растить детей, хотели порядка и определенности и не хотели заниматься Мировой Революцией. Но что значит он, Лев Бронштейн, без Мировой Революции? И что такое Мировая Революция без этих вот людей, потерявших к ней интерес?
— Надо сделать что-то решительное, иначе нет смысла! — раздраженно воскликнул он, обращаясь к плотно обступившим его единомышленникам.
— Может, протянуть наш главный лозунг на вот этом балконе? — неуверенно предложил Лев Каменев, кивнув на здание Дома Союзов. — И с балкона же провозглашать наши лозунги…
— А что, это мысль, — подхватил предложение Каменева Евгений Преображенский и, обращаясь к Смилге, бывшему члену ЦК: — Ты как, Ивар?
— Я всегда стоять на решительный действий, — ответил Смилга на неистребимом прибалтийско-русском наречии и принялся сворачивать один из транспарантов.
К ним присоединилось еще несколько человек, они вошли в подъезд дома и через минуту показались на балконе, выходящем на Тверскую. Кто-то, краснея от натуги, стал в «матюгальник» с балкона выкрикивать лозунги:
— Даешь право на собственное мнение!
— Долой бюрократию и партократию!
— Свободу слова, печати, собраний и шествий!
— Свободу фракциям!
— Еще больше НЭПа!
— Индустриализация — гибель страны! Коллективизация — дорога к голодной смерти!
Развернули и натянули вдоль балкона красное полотнище с огромными кричащими буквами: «Назад — к Ленину!»
А внизу все так же с барабанным грохотом, нестройным, как гул морского прибоя, пением и топотом тысяч и тысяч пар ног текла кровавая река, текла безостановочно, мерно и неотвратимо в одном направлении. Крики «ура», отвечающие со стороны Охотного ряда на каждый лозунг с балкона Дома Союзов, тонули в ее могучем ропоте и гуле.
— Эй, охотнорядцы! — выкрикнул кто-то зычным голосом из текущей реки, и громкий, ликующий, злорадный хохот на какое-то время покрыл все звуки, заставив сгусток сжаться и попятиться.
Троцкий, ненавидяще сощурившись, взирал на текущую мимо него массу, на которую он как-то незаметно потерял былое влияние. И дело не в различиях лозунгов, которые несли эта масса и его немногочисленные сторонники, ибо лозунги — это оперение жар-птицы, которую не дано поймать никому. Дело в людях, которые перестали ему верить и подчиняться, предпочитая верить и подчиняться Сталину и его клике. Возможно, Сталин, как таковой, тоже не имеет на эту массу беспрекословного влияния. Скорее, наоборот: масса стала оказывать на него возрастающее влияние своими реакционными устремлениями, желанием покоя и порядка. Быть может, вся загвоздка в некоем вполне объективном законе, управляющем огромными человеческими массами в бурные периоды их истории. Массы устали от войн, революций, разрухи, голода? Нет, не заметно: в них полно энтузиазма и энергии. Достаточно глянуть хотя бы на вот эту типично славянско-татарскую рожу, расплывшуюся от идиотского восторга. Она, эта рожа, как и миллионы других рож, не понимает, что этот их энтузиазм ведет в пропасть мещанства, обывательщины, эта масса восхотела хорошей сытной жизни сейчас, в крайнем случае — завтра. Вон они как радуются установлению семичасового рабочего дня! Можно подумать, что ради этого делалась революция, ради этого он и его товарищи спешили из эмиграции, из сытой и обеспеченной жизни более цивилизованного мира, в грязную, вонючую Россию. «Красные снаружи, белые внутри», — привычно подумал о толпе Лев Давидович и отвернулся, брезгливо сжав тонкие губы. На него смотрели и ждали указаний, но он лишь передернул плечами и, достав портсигар, стал выуживать из него тонкую папиросу.
