— Да, есть тонкость, — подхватил Зиновьев. — И тонкость эта состоит в том, что у Троцкого очень высокое положение в партии, большая часть Цэка идет за ним, открыто нам выступать против него нельзя. Особенно в том случае, если Владимир Ильич не поправится к началу съезда. Нам нужно как-то распылить верховную власть, подорвать позиции Троцкого с учетом того факта, что гражданская война закончена и требуется реорганизация власти под мирное строительство. — Зиновьев помолчал немного, раскуривая очередную папиросу, затем продолжил, заглядывая в глаза Сталину. — У нас, Коба, возникла мысль ввести должность Первого или лучше сказать — Генерального секретаря партии, поставить эту должность вслед за председателем Совнаркома и председателем Совета Труда и Обороны. Тем самым мы выбиваем из рук Троцкого и его команды право распоряжаться партийными кадрами и влиять на настроение партийных масс. Как ты, Коба, смотришь на этот ход? По-моему, очень тонкий ход. Во всяком случае, Троцкий вряд ли придаст этой должности серьезное значение, зато у нас в руках будут практически все козыри.
— Что ж, — произнес Сталин после продолжительной возни с трубкой. — Мысль неплохая. Вопрос лишь в том, кто возглавит новую должность.
— Ты и возглавишь, — хохотнул Зиновьев. — Больше некому! Посуди сам: ты остаешься на прежней должности, только с новым званием и значительным расширением полномочий. Генеральный секретарь — по-моему, звучит недурственно.
— Дело не в звучании, — осторожничал Сталин, — а в способностях. Название — формальность, но эта формальность требует соответствующего содержания. Я не уверен, сумею ли справиться…
— Сумеешь! — проворчал Каменев. — Я тебя знаю. Собственно говоря, ничего по существу не меняется. Ты по-прежнему возглавляешь Оргбюро и Секретариат, но при этом твой авторитет возрастает многократно.
— А может быть, кого-нибудь другого? — Сталин покосился на Зиновьева, догадываясь, что инициатива исходит от него. Предложил: — Рыкова, например. Или того же Бухарина…
— Да ты что, Коба! — воскликнул Зиновьев. — Бухарина? Не смеши! Писать статейки, выступать на митингах — это Коля Балаболкин может. А чтобы ежедневно и еженощно, кропотливо, вникая во все мелочи — этого и я не сумею, хотя руку тоже набил на всяких заседаниях и совещаниях. Что касается Рыкова, так это типичнейший представитель русских комобывателей и комнационалистов. Завтра же обрастет русскими обломовыми и заговорит любое живое дело. Как говорится, избави бог! Нет, Коба, кроме тебя некому. Мы уж с Каменевым перебрали всех — никого! Соглашайся. А я тебе обещаю, что при случае подкину эту идейку Владимиру Ильичу. Уверен, что он встретит ее с одобрением: ему экзерсисы Троцкого тоже вот где сидят — уж я-то знаю. — И Зиновьев провел ладонью у себя под подбородком.
— Я подумаю, — устало произнес Сталин и прикрыл глаза: он и сам хорошо знал, что думает по тому или иному вопросу Ленин. — До съезда еще есть время, — продолжил он. — К тому же мне кажется: этот вопрос надо выносить не на съезд, а на заседание Цэка, избранный этим съездом: меньше шуму, больше толку.
— Вот видишь! — хохотнул Зиновьев. — Мы бы с Каменевым до этого не додумались. Чтобы додуматься до этого, нужны мозги, имеющие определенную направленность. Как раз такие, как у тебя, Коба. Но думать долго нет времени. Ты это учти. Вопрос надо проработать с некоторыми товарищами, которые пройдут в Цэка однозначно. Надо заручиться поддержкой Владимира Ильича… Будем надеяться, что он к съезду встанет на ноги. И вообще, экспромтом такие вопросы не решаются. Сам знаешь, чем это может кончиться.
Сталин молча кивнул головой. Произнес:
— Завтра я скажу вам о своем решении.
— Вот и прекрасно, — бодро воскликнул Зиновьев и поднялся. — Пора и честь знать, как говорят русские. Засиделись мы у тебя. Но я уверен, что мы придем к согласию. — И он покровительственно похлопал Сталина по плечу, как всегда не заметив, как вспыхнули желтые глаза Сталина и померкли, приглушенные опустившимися веками.
Не снимая руки с плеча Сталина, Зиновьев продолжал говорить, широко улыбаясь и поглядывая на медлительного Каменева:
— Нам нужно держаться вместе. Это тем более важно, что у нас не только единые интересы, но и… как бы это сказать? — наши личные интересы нигде не пересекались и, надеюсь, не пересекутся.
— У революционера нет личных интересов, — тихо обронил Сталин.
— Полностью с тобой согласен! — подхватил Зиновьев и продолжил менторским тоном: — Но мы живые люди и ничто человеческое нам не чуждо. Сегодня нет личных интересов кроме революции, завтра они могут появиться. Истинный революционер не должен витать в облаках. Он обязан смотреть вперед и уметь предвидеть возможные варианты развития событий. А мы с вами истинные революционеры — и это доказала история.
Сталин проводил соратников до порога, пожал им руки — энергичную у Зиновьева, вялую у Каменева. Закрыл за ними дверь, вернулся к столу.
Надежда Сергеевна убирала посуду. С тревогой поглядывала на мужа.
— Как сын? — спросил Сталин, не глядя на жену.
