— Я не узнаю тебя, Лева! — воскликнул Зиновьев. — Если у тебя имеются основания подозревать Кобу в заговоре, так и скажи. Разберемся. Я не так хорошо его знаю, как ты, но и особой тайны этот грузин для меня не представляет. Он примитивен, туповат, дальше своего носа видеть не способен. Обычный… как это?.. Вьючный ишак. Очень удобная скотина, на которую можно валить все, что понадобится в пути. А потом поставить его, за ненадобностью, в стойло и пусть жует там свой овес! Ха-ха-хах! — коротко рассмеялся он и весело глянул на тяжело погрузившегося в кресло Каменева. Но тот даже не шелохнулся. И Зиновьев продолжил: — Меня Сталин не волнует ни с какой стороны. Меня волнует Троцкий. У него очень сильная команда, его люди сидят везде. Почти весь командный и комиссарский состав армии прошел через его руки. Следовательно, армия на его стороне. И не считаться с этим тоже нельзя. Но у него имеется одно очень уязвимое место: он слишком связан со своими родственниками за границей. Дяди там, племянники. Он им всем задолжал и под шумок отдает долги с большими процентами. При случае мы можем ему поставить это в вину как измену делу революции.
— Чепуха! — оживился Каменев. — Такое же обвинение можно выдвинуть против любого из нас. Эти обстоятельства вообще нельзя даже трогать.
— Согласен, Лео. Полностью с тобой согласен! — тут же замахал руками Зиновьев. — Но на крайний случай сгодиться может все.
— Нельзя даже допускать до подобных случаев, — проворчал Каменев и, взяв со стола бокал, отпил из него глоток.
— Да, ты, пожалуй, прав, — согласился Зиновьев, тоже хлебнув из бокала. И пояснил: — Сорвалось с языка. Бывает у меня, признаюсь. Исключительно между своими. Но надо иметь в виду, что эти обстоятельства могут использовать другие. Особенно старые связи Троцкого с английской разведкой.
— Я ничего не знаю об этих связях, — проворчал Каменев. — Можно самим обжечься на таких обвинениях. Лично я вижу нашу задачу в другом: мы должны тщательно подготовиться к возможной в ближайшие год-два смерти Ленина. К тому времени у нас должен быть крепкий тыл по всем линиям, — решительно заявил он.
— Так и я о том же самом! — снова оживился Зиновьев. — Вот и пусть Сталин готовит этот тыл в партийных аппаратах Москвы и периферии. А в Питере у меня тылы давно готовы.
Каменев зевнул и прикрыл рот пухлой ладонью.
На том же этаже, только в другом крыле бывшего здания Сената, за круглым столом, и тоже за коньяком и чаем, сидело человек десять во главе с Львом Давидовичем Троцким. Ни одного озабоченного лица — все веселы, глаза светятся, блуждают улыбки, и громкий хохот время от времени заставляет плескаться в стаканах чай, искриться в бокалах коньяк.
— И вот, представьте себе… — продолжил рассказчик, когда смех затих окончательно, — …представьте себе пол, заплеванный и даже, извините за выражение, обоссанный, заваленный окурками, а в иных местах и блевотиной, и на этом полу лежит солдатня, подложив под голову сидоры… Вонищ-ща-а! — у меня даже слов нет, чтобы передать вам эту атмосферу… И вот один из мужиков, заметив, что я стою в растерянности и не знаю, что делать… а на улице, имейте в виду, мороз под тридцать… и он мне предлагает: «Лягай рядом, паря, туточки аккурат место имеется»… Меня чуть не стошнило.
И снова веселый смех раздвинул стены и выплеснулся наружу, заставляя насельников прочих царских палат отрывать головы от подушек и прислушиваться.
Эти веселые люди пришли в русскую революцию окольными путями. Многие были детьми весьма состоятельных родителей, но никто из них не хотел следовать по их стопам: корпеть в конторах, банках и прочих заведениях, сводить дебеты с кредитами, считать копейки, пенсы, центы. В революцию их толкала жажда повелевать на самом верху, где делается большая политика, а в политику их толкала ненависть к стране, к ее власти, к ее народу, огородивших евреев чертой оседлости, сковавших их всякими запретами. Но продираться наверх через все препоны — дело долгое и хлопотное. Да, к тому же, никто их наверху не ждет, дальше передней не всякого пустят. Вот они и сомкнулись на нижних политических этажах с теми из аборигенов, кто тоже был недоволен верхами, но по другим причинам, и оказались в конце концов в стане «голодных и рабов», ничего общего с этими «голодными и рабами» не имея. И не прогадали. Теперь они сидели там, где раньше сиживали цари и представители высшей российской власти. Они пили их коньяки и вина, ели из посуды с родовыми гербами, сидели на их стульях, спали на их кроватях. Они достигли вершины власти — выше некуда, выше лишь власть над всем миром. Но молились они всегда двум богам: Карлу Марксу и Ротшильду, стояли, по выражению Бакунина, «одной ногой в банковском мире, другой — в социалистическом движении…», подтверждая таким образом единство противоположностей, выведенное философами.
