— И все-таки, друзья мои! — воскликнул Троцкий на безукоризненном английском, обводя своих товарищей веселыми глазами: — И все-таки мне нравится такая жизнь! Что бы вы о ней ни говорили. Да, грязь, да, кровь, то да се, но революций без грязи и крови не бывает. Тем более что в самой грязи нам валяться не обязательно. Более того, скажу я вам, грязь, в которой валяются массы, лечебна, она излечивает от многих болезней, и чем больше грязи, тем — с точки зрения диалектики — сильнее отвращение к ней, сильнее желание от нее избавиться. И не потому, что русский мужик достоин лучших условий существования, а чтобы нам с вами об этого мужика не испачкаться… Кстати! — поднял он вверх руку, призывая к повышенному вниманию. — Кстати сказать, я наблюдал на юге Америки, как там живут негры, работающие на хлопковых плантациях. Точно так и даже хуже. И что же? В их бараки заходят только надсмотрщики, и то лишь в том случае, когда кто-то из рабов, — а там все еще процветает настоящее рабство! — не вышел на работу. Господам там делать нечего. Зато Америка имеет свой хлопок, свою ткацкую промышленность и все, что из этих факторов вытекает. А вытекает из этих факторов, проецируемых на нашу российскую действительность, то непременное условие для перманентной революции, что нам надо заставить русского мужика идти умирать за эту революцию… — извините меня за политический цинизм, — чтобы будущие поколения жили, как положено жить людям, а не скотам. Русский мужик на нынешнем этапе исторического развития ни на что другое и не способен. Его надо построить в колонны, и… — ать-два-левой! — Троцкий помолчал немного и, оглядев своих слушателей, добавил: — Но об этом не обязательно говорить самому мужику. Как утверждал Кромвель: «Никто не идет так далеко, как тот, кто не знает, куда идет»… Тем более что так называемое светлое будущее — это, знаете ли… — и он весьма многозначительно пощелкал пальцами: среди своих товарищей, проверенных временем и обстоятельствами, он мог быть вполне откровенным.
И Склянский воскликнул с надрывом в голосе:
— Давайте, друзья, выпьем за то, чтобы высокий дух нашего народа восторжествовал в этом царстве мрака и осветил его нашими жизнями!
Троцкий заметил, весело блестя глазами:
— Этот тост я принимаю лишь потому, что здесь собрались свои люди. В других условиях я стану яростным противником не только подобных тостов, но и самих мыслей… не нарушая их плавного течения, разумеется.
И лица его товарищей озарились понимающими улыбками.
Касьян Довбня ехал в Валуевичи, в волостной комитет партии. Бумагу с вызовом привез нарочный, заставив расписаться в тетради, но зачем вызывают, по какому такому поводу, не сказал, и Касьян три дня мучился, перебирая в уме, что он не сделал или сделал не так, за что могут воспоследовать оргвыводы.
Весну и лето Касьян провел на своем и отцовом поле, пахал, сажал и сеял, убирал и лужицкую партячейку, состоящую из четырех человек, собирал только два раза — и то по предписанию из волости.
Ну, собирались, сидели, дымили самосадом. Касьян, спотыкаясь чуть ни на каждом слове, — грамотей был не шибко-то, да и бумаги напечатаны так, что сам черт их не разберет, — оба раза читал о международном и внутреннем моменте и последних решениях. Моменты по бумаге выглядели нормальными, а решения — малопонятными. Получалось, что революция как бы по боку и полное возвращение к капитализму, но без помещиков и капиталистов. Чудно! Из-за чего же тогда делали революцию, столько лет мордовали друг друга в гражданскую, переколошматили тамбовских крестьян, кронштадтских матросов и солдат, если в конце концов пришли к тому, с чего начинали? Даже Семен Гуревич, бывший буденовец, не мог толком объяснить ни текущего момента, ни НЭПа.
А главное, трудно понять, как эти моменты и последние решения отзовутся на небольшой деревне под названием Лужи. Хотя власти и разрешили продавать излишки продовольствия после сдачи налога, но желающих везти хлеб или бульбу на рынок находилось не много. Постановления постановлениями, а береженого бог бережет. Тем более что, когда хлеб еще стоял на корню и картошка только пошла в цвет, приезжали из волости и подсчитывали будущий урожай, да такого насчитали, что у мужиков рты как пораззявились, так по сю пору закрыться не могут до нормального состояния. По этим подсчетам выходило, что лужевцы на круг должны собрать по пятьдесят пудов жита и почти по тыще пудов бульбы с десятины. С этого урожая и будет взиматься налог. А поскольку такого урожая ни в Лужах, ни в волости отродясь не получали, разве что на барской земле руками батраков, при том на хорошо унавоженной земле, да под руководством немецкого агронома, то народ загодя начал припрятывать и зерно, и бульбу.
