— Температурит. Тридцать восемь и две. Был Фрайерман, сказал, что кризис миновал, теперь пойдет на поправку. Я так извелась за последние дни, — осторожно пожаловалась она. — Я бы не перенесла, если бы умер наш Василек.
— Надо второго ребенка, — обронил Сталин и уселся за стол. — Один ребенок — это не семья.
— Сейчас такое время, Иосиф…
— Все времена такие. Лично для нас с тобой они лучше не станут. Надеюсь, и хуже тоже. Что касается врачей… Нашим врачам Ленин не слишком-то доверяет. Особенно членам партии: они давно потеряли квалификацию. Есть верные народные средства лечения простуды. Надо растереть ребенка водкой, чай с малиной и медом — и все пройдет.
— Хорошо бы, — вздохнула Надежда Сергеевна и, видя, что ее Иосиф мыслями где-то далеко от нее, тихо покинула комнату.
— Значит, Троцкого по боку, — думал Сталин, медленно вращая на столе трубку и глядя в темный угол комнаты невидящими глазами. — Ну что ж, по боку так по боку. А что дальше? Дальше на первые роли выходит Зиновьев. А кто такой Зиновьев? Во-первых, патологический трус. Во-вторых, краснобай, прожектер и лишь едва-едва марксист и революционер. В-третьих, Зиновьев и Каменев в семнадцатом выступили против социалистического переворота, пошли даже на предательство, и нет уверенности, что сделали они это случайно, без каких-то далеко идущих планов или без влияния извне. В-четвертых, Зиновьев — жид, который превратит всю власть во власть жидов, как он это сделал в Питере, и вызовет тем самым если не новую революцию, то взрыв антижидовских настроений. А эти настроения уже и сейчас достигли такой черты, дальше которой позволить им подниматься весьма опасно. Даже на уровне секретарей губкомов заметны эти настроения. Особенно после того, как в ВКП(б) была влита еврейская компартия. Деятельные жиды стали отовсюду, где только можно, вытеснять русских. Особенно много их устремилось в ВЧК. Даже Дзержинский — и тот вынужден с этим мириться. Только сами жиды ничего не замечают. Или пренебрегают всеобщим недовольством, не видя в этом опасности… хотя бы для самих себя. Не говоря о советской власти. Они забыли, что еще совсем недавно казачество и крестьянство выступали под лозунгом: «За советы, но без комиссаров и жидов!»
Сталин перестал вращать трубку, выбил ее в пепельницу, набил табаком, закурил, но делал это механически, не прерывая своих рассуждений:
«Наконец, последнее: наступит момент, когда Зиновьеву-Каменеву станет мешать товарищ Сталин в роли генерального или какого-то еще секретаря Цэка. И что они сделают с товарищем Сталиным? Отправят туда, где раки зимуют. Отсюда вывод: помочь Зиновьеву-Каменеву свергнуть Троцкого, а затем понемногу оттеснить обоих на задний план. В этом случае может пригодиться Бухарин. Следовательно, надо понемногу втягивать его в этот заговор. Два на два — это уже кое-что. Есть еще Калинин, Рыков, которые вряд ли пойдут за Зиновьевым… А там посмотрим».
А Зиновьев с Каменевым, покинув квартиру Сталина, сидели в это время в квартире Каменева, вольготно развалившись в глубоких креслах, потягивали «шустовский» коньяк из пузатых бокалов, курили «асмоловские» папиросы, сохранившиеся в кремлевских кладовых, и перебрасывались ленивыми фразами.
— Сталин не так прост, как тебе кажется, — произнес Каменев.
— А какое это имеет значение? — передернул жирными плечами Зиновьев. — Главное — держать его на поводке, чтобы ни вправо, ни влево. Без нас он ничего не значит.
— У него аппарат.
— А-а, брось, Лева! — отмахнулся Зиновьев рукой, с зажатой между пальцами папиросой, оставив в воздухе замысловатую петлю дыма. — У нас с тобой тоже аппараты. И не такие уж маленькие. Тем более что в его аппарате много наших.
— Не так уж много.
— Значит, надо добавить. У меня в Питере на всех более-менее важных должностях сидят только свои люди. И поэтому я всегда спокоен и за себя, и за нашу власть в городе. Надо тоже самое сделать в Москве.
— Это не так просто.
