Старший инженер Еремеев, составляя проект, докуривал уже четвертую папиросу.
Копировщица Томочка, поставив на электроплитку собственный чайник, шуршала бумагой, разворачивая бутерброды.
В этот момент с паническим шепотом «Олимпиада» ворвался в методкабинет сам начальник Карташов, плюхнулся на свое рабочее место и углубился в изучение первой попавшейся бумажки.
Коля сунул мелочь мимо кармана, и она со звоном раскатилась по всему полу.
Томочка запихала бутерброды обратно в сумочку, выключила плитку, а горячий чайник — в сейф.
Еремеев ничего предпринять не успел, поперхнулся дымом и закашлялся.
Вошла пожилая женщина, тонкогубая и востроглазая, с вороньим носом и в манто из сусликовых шкурок.
Не здороваясь, она окинула всех подозрительным взглядом, отворила платяной шкаф и с усмешкой, которую старинные писатели называли «сардонической», перевесила Колино пальто поверх Томочкиного, а на освободившиеся плечики водрузила свое манто.
Потом, усевшись в кресло, предназначенное для посетителей, принялась наблюдать за действиями Коли, ползавшего по полу в поисках закатившихся монет.
— Что, родненький? — наконец проговорила она. — Или уже бросил пивом-то надуваться?
— Почему вы так говорите, Олимпиада Петровна? — высунул Коля из-под стола свою смущенную румяную физиономию.
— Да вот, гляжу, деньжищ-то накопил — весь пол засыпал… Богатый стал!
— Я давно уже не надуваюсь… — сказал Коля. — После того нашего с вами разговора…
— Оно и видно! — усмехнулась Олимпиада Петровна. — Ты б здоровье хоть пожалел, если денег не жалко.
И повернула свой нос в сторону Еремеева, который все никак не мог откашляться:
— Вот еще один старатель: задыхается, а все курит, все цигарку свою сосет, расстаться не может! Добро бы уже здоровый какой курил, а то ведь — ходячая чахотка, а не человек!.. Вон какую гору окурков навалил, пеплу везде, как в свинарнике!
Олимпиада Петровна привстала с кресла и закричала, размахивая руками:
— Все помещение загадили, бездельники! Я кому говорила: чтоб у меня тут не мусорить! Чтоб у меня порядок был!
Томочка съежилась, стараясь не дышать, но Олимпиада Петровна подошла к ней и устремила палец на сухую колбасную кожуру, валявшуюся на полу:
— Сколько раз я предупреждала: у меня стряпню не разводить! Угощений не устраивать! Хочешь есть — дождись перерыва, иди в буфет! А тут — рабочее место!
Она притащила щетку и два ведра, расплескала и растерла щеткой воду, вытряхнула в ведро бумагу из корзин, с презреньем обходя еремеевскую пепельницу и Томочкину кожурку и приговаривая по весь голос:
— Тунеядцы! Баклуши бьют! Все захламили! Тут трудишься не покладая рук, а они только и знают — мусорят! Нет! Нет моих сил больше! Сейчас пойду к директору, подам заявление: или я, или они! Нет больше моих сил!
Хлопнув дверью и грохоча ведрами, Олимпиада Петровна удалилась на уборку других кабинетов.
Карташов поднял голову от бумаг и завистливо вздохнул:
— Что значит дефицитная профессия!
Начинающий актер маленького провинциального театра Боря Бабешко и не подозревал, что о нем персонально главреж имел конфиденциальную беседу с высоким гостем из областной газеты — театральным критиком Пугачевским, приехавшим на премьеру спектакля «Анна Каренина», где Боря играл роль лакея без слов.
Критик — совсем еще молодой человек в телескопических очках — сидел в главрежском кресле, а сам главреж, умудренный жизнью седовласый старец, расхаживал по кабинету и вкрадчиво говорил, наклоняясь к критику то с одной, то с другой стороны.
— Войдите в его положение, Владимир Михайлович… Все мы знаем: у вас светлый взгляд… Бабешко — актер молодой, все у него еще впереди! Главное, надеюсь вы не будете отрицать, он — думающий актер, не манекен какой, не робот, ведь у него, если так можно сказать, — озарения…
— Какие еще озарения? — вяло спросил Пугачевский. — Вышел с каким-то отчаянным видом, уставился на господ, будто вот-вот топор достанет, а уходя поглядел на них с ненавистью… Да его тотчас бы выгнали за такое поведение, он лакей или кто?
— Вот-вот! — торжествующе поднял руку главреж. — Именно — не лакей. Он — человек! В глубине души он должен ненавидеть и презирать своих эксплуататоров, и Бабешко пытается показать, как в порабощенном человеке зреет чувство протеста, собственного достоинства… Это, если хотите, — авторство актера! Он утверждает протестующее начало в этой, на первый взгляд, бесперспективной роли.
Пугачевский пожевал губами, как бы пробуя мысль на вкус:
— Может, вы и правы…
— Вот это и попросил бы вас отметить в своей статье, — подкатился к нему главреж. — Вообразите: ищущий актер, он — в поиске, он — на распутье… Ваше доброе слово метра послужило бы для него большим стимулом, путеводной звездой! Так сказать, старик Державин нас заметил и… та-та-та… благословил!
Несмотря на молодость, Пугачевский был падок на подобные сравнения, и через несколько дней в областной газете появился подвал «Авторство актера — что это такое?»
О Боре Бабешко там было сказано: